– Виновные уже за морем, – раздался вдруг искаженный акцентом голос Ральфа. Он вышел вперед. – И поверьте, уж они-то изрядно веселятся, зная, как вы тут режете друг друга.

– Ральф де Брийар? – удивился Эдгар. – Вы-то откуда здесь?

Но рыцарь не стал отвечать на этот вопрос. На своем ломаном саксонском он поведал все, о чем говорил мне ранее: о злости Бигода и его желании отомстить графу Норфолку, о том, как Бигод уговорил своих людей совершить нападение на нормандские усадьбы под личиной саксов, чтобы подтолкнуть тех и других на резню и заставить Эдгара поплатиться за все волнения.

Хотя Ральф медленно подбирал слова, часто ошибался, смысл его рассказа был ясен всем. Люди стали переглядываться, кто-то сердито выругался, кто-то забожился.

– И все сказанное мною такая же правда, как и то, что все мы нуждаемся в милосердии Божьем, – закончил Ральф. И уже по-нормандски добавил, обращаясь к Эдгару: – Я готов повторить свой рассказ перед представителями короля и поклясться в том на Библии.

То, что свидетельство Ральфа позволяет все прояснить и расставить по местам, моментально стало ясно и графу, и вожакам саксов. Многие из них уже были готовы сложить оружие и последовать за Эдгаром, но опять Хорса чуть не погубил все.

– Неужто благородные таны пойдут на поводу у француза графини? – кричал он. – Неужто покорно сложат оружие, когда наконец-то дали понять, что они не смирились с властью норманнов, что мы – не покорное овечье племя, позволяющее обирать себя и терпеть власть поработителей? Почему бы нам прямо сейчас не схватить этого предателя Армстронга и, угрожая расправой над ним, не заставить войска отступить?

Лицо Эдгара стало грустным.

– Мне горько, что мои соплеменники готовы угрожать человеку, пришедшему без оружия, в надежде на их честь. Что ж, поступайте по-своему, но знайте: у Стефана и рыцарей короля есть приказ подавить мятеж любой ценой. И если для этого придется пожертвовать моей жизнью, жизнью сакса, добровольно вошедшего к мятежникам, – они не остановятся.

– Нет!

Этот крик сам собой сорвался с моих уст. Расталкивая толпу, я кинулась было к Эдгару. Но не успела, кто-то удержал меня. Грубая рука вцепилась мне в волосы, запрокинула голову так, что я чуть не упала. Я застыла, увидев у своих глаз острие кинжала.

– А если мы поступим так, Эдгар?

Это сказал Хорса.

– Если мы сделаем заложницей твою Фею Туманов?

Хорса удерживал меня за волосы, но я могла видеть Эдгара, который поднялся на груду камней у входа. Сверху вниз он глядел на меня, и в красноватом свете факелов было заметно, как меняется его лицо. Сначала удивление, потом волнение, снова удивление.

Хорса держал меня так, что я невольно выгнулась назад, полы моей накидки разошлись, стал виден обтянутый тканью платья живот. Глаза Эдгара расширились, он судорожно глотнул. Потом лицо его стало жестким, напряженным. Теперь он глядел на Хорсу.

– Отпусти Гиту, Хорса.

– Это если я сочту нужным. Эй, спокойно, спокойно, Эдгар. Не то…

Я почувствовала, как острие кинжала Хорсы уперлось мне в горло. От страха зажмурилась.

Голос Хорсы звучал удивительно спокойно.

– Сейчас ты выйдешь отсюда, Эдгар, и велишь людям короля убираться. Иначе… Клянусь всеми чертями ада, я лично перережу горло твоей потаскухе. Или еще лучше – мы вспорем ее пузо и поглядим, кого она понесла от тебя. Ты сам сможешь определить, кого ей сделал, когда мы выбросим этот окровавленный сгусток на снег. И…

Он больше ничего не сказал. Hо рука с кинжалом больше не маячила у меня перед глазами, пальцы, удерживающие меня за волосы, разжались. И тело Хорсы рухнуло у моих ног.

– Хорса из Фелинга всегда был слишком горяч, – спокойно произнес толстяк Бранд и отбросил камень, которым оглушил его. – Прости, Эдгар.

У меня подкашивались ноги. Чтобы устоять, я непроизвольно сделала шаг вперед. И тут же оказалась в объятиях Эдгара.

Это было как чудо. Он обнимал меня, обнимал сильно, но и так бережно. И, хмелея от счастья, забыв все страхи, я блаженно склонила голову на мех его плеча. Самые надежные, самые ласковые руки на свете… Эдгар нежно потерся щекой о мои волосы. Я слышала его дыхание совсем близко, различала быстрые удары его сердца.

– Родная моя… Почему? Как же ты могла, зачем таила от меня столько времени?

Я медленно открыла глаза, возвращаясь в реальный мир.

– Какое это имеет значение? У тебя ведь есть супруга.

Я все же разомкнула обнимавшие меня руки. Смогла поглядеть ему в лицо.

– Я не была с мятежниками, сэр. Просто привела к ним Ральфа, чтобы пояснить все. Ральф де Брийар поможет вам уладить это дело.

Я отступила, и Эдгар, справившись с волнением, обратился к саксам. Один за другим они начали покидать дымный подвал. Вынесли и Хорсу.

Я сидела, отвернувшись к стене. Рядом была только Элдра. Но она отступила, когда приблизился граф, присел рядом. Это было невыносимо.

– Уходи, Эдгар.

Он повиновался. А я расплакалась. Мне было плохо, и опять заныла поясница. Так, зареванная, я и вышла наружу. Щурясь от слепящего на морозном солнце снега, не глядя по сторонам, дошла до носилок.

Утрэд помог мне забраться в них. Я была, как куль с мукой – тяжелая, неповоротливая. Я хотела домой. Элдра устроилась подле меня, обняла, и я могла всласть выплакаться на ее груди. Потом, сквозь всхлипывания, спросила, как уладились ее дела с Альриком. Оказывается, она все же созналась ему. Меж ними не должно быть тайн – так решила она. Альрик же сказал, что дитя ни в чем не повинно и не должно страдать, но он будет надеяться, что ее ребенок от него. Я же подумала, что все равно зря она открылась. Конечно, муж любит ее, однако на ее ребенке всю жизнь будет лежать печать подозрения. И еще я удивилась, насколько циничной стала за это время.

Мы все ехали и ехали. Миновали лес, двигались вдоль замерзшей ленты реки Нар. День был светлый, ясный. А вот мне становилось все хуже.

Издали долетел звон колоколов. Элдра, приподняв занавеску носилок, с улыбкой глядела на колокольню церквушки в снегах.

– О небо, Гита, ведь сегодня же сочельник!

Она повернулась ко мне, и улыбка сошла с ее лица. Крикнула Утрэду, чтобы гнал коней как можно быстрее.

Меня совсем замутило от тряски. Я то и дело цеплялась за Элдру, кусала губы. Что, если роды начнутся еще в пути? Однако небо смилостивилось надо мной. И хотя мы добрались до Тауэр-Вейк, когда уже стемнело, я все же смогла сама выйти из носилок. Правда, тут бы и упала, если бы Утрэд не подхватил меня на руки, не внес в башню.

В страшной спешке мои женщины суетились, стаскивали с меня одежду, разводили огонь. Их торопливость меня пугала, и я старалась смотреть только на Труду – спокойную, деловитую, важную. О Труде ходила слава как о лучшей повивальной бабке в округе, и она любила похваляться, скольких младенчиков приняла на свет Божий. Мой будет, наверное, сотым, уверяла она. Я невольно улыбнулась – Труда и понятия не имела, что такое сотня.

Боли становились все более частыми и острыми. Я лежала в своем покое, кусала губы, комкала края одеяла вспотевшими руками. В покое было очень жарко, но мне сказали, что так и должно быть. С меня же пот струился ручьями после каждой схватки. В промежутках между ними я думала об Эдгаре, о том, что теперь он знает о ребенке. Ранее я этого не хотела, но сейчас от этого мне было даже легче. В конце концов, он отец, и если со мной что-то случится…

Я сказала об этом Труде, но она лишь сердито шикнула на меня. Как можно думать сейчас о таком. Лучше бы я вспомнила, какой сегодня вечер, и помолилась. И я послушно твердила слова молитвы, как учили в монастыре:

– Verbum caro factum est, et habitavit in nobis…[65]

Боли становились все сильнее. Но я была так утомлена, что в перерывах между схватками даже засыпала. И опять приходила в себя с глухим стоном. Кричать мне было стыдно.

Толстая Труда тихонько ходила, развешивая у очага детские вещички, одеяла и шкуры, чтобы нагрелись. Помешивала в каких-то горшочках, отчего пряный запах распространялся по комнате. Мне стало грезиться, что я в монастыре, в красильне, помогаю сестрам красить ткани. Наверное, это было оттого, что в комнате стоял пар от отвара ясеневой коры и крапивы.