Это был не он. Это была та американка. Дочка Памэлы Мэй Доналд.

Она видит длинный перечень все более и более отчаянных просьб выслушать его.

Она пытается ожесточиться на него. Он ей не нужен. Ей вообще никто не нужен. Она пытается убедить себя в том, что ей не нужен даже Хиро.

Но она обманывает себя.

Она выдергивает шнур питания компьютера, сбрасывает монитор на пол и начинает топтать его ногами. Силы вскоре покидают ее, и она падает на колени, давая волю горю и отчаянию, которые так долго прятала в себе.

Хиро кладет руку ей на плечо.

— Смотри, — неожиданно говорит он своим собственным голосом. И показывает на окно.

Вскочив на ноги, она выглядывает из окна и видит мужчину, который смотрит на нее.

Посреди асфальта баллончиком с краской написаны буквы O, R и Z — ORZ.

Когда мать спрашивает, куда она идет, Чийоко не обращает на это внимания. Просто выбегает из дома туда, где ее ждет Риу.

17 апреля, 00:30

Боже, столько времени прошло… Как ты, Мэнди? Знаешь, несмотря на то что я болтаю с тобой в эту хренову штуковину, как будто ты мой самый близкий друг или заместитель доктора К., до меня не так давно вдруг дошло, что я не могу вспомнить твоего лица. Я даже полез в Фейсбук, чтобы свериться с фотографией на твоей странице и напомнить себе, как ты выглядишь. Я ведь говорил тебе, насколько ненавижу этот Фейсбук, верно? Сам виноват, впрочем. Я тупо принял приглашение в друзья от чертовой уймы народу, не проверив их сперва должным образом. А эти мерзавцы забросали мою «стену» и аккаунт в Твиттере угрозами и оскорблениями из-за всех этих дел с Мэрилин.

Мэнди, я хотел бы извиниться за то, что игнорировал твои звонки. Я просто не мог… В общем, было у меня несколько тяжелых дней. Даже не несколько, а много, если уж быть откровенным. Несколько недель — ха-ха. И конца им не было видно. Стивен… ну, ты знаешь. Не хочу об этом. И я мало что сделал, чтобы разобраться, что мы оставим из всей этой слюнявой болтовни. Я вообще мало что сделал, честно говоря.

Это произошло слишком скоро. Слишком скоро после трагедии. Теперь я это понимаю. Но я думаю, что мы, вероятно, сможем переработать это позднее, после того как я… после того как я в большей степени почувствую себя самим собой. Понимаешь, сейчас я не в лучшем состоянии.

Иногда я занимаюсь тем, что рассматриваю фотографии Джесс, стараясь уловить разницу. Она как-то поймала меня за этим занятием.

— Что ты делаешь, дядя Пол? — спросила она, вся такая милая и веселая, будь она проклята.

Вот таким образом она и подбирается ко мне.

— Ничего! — рявкнул я.

Я так раскаивался, что на следующий день отправился в магазин игрушек и потратил на всевозможные штучки из телерекламы и прочую чепуху столько, что хватило бы на первый взнос за машину. Теперь у нее полный комплект всех этих жутко дорогих «Моих маленьких пони», а также множество всевозможных Барби, из-за чего, думаю, феминистка Шелли наверняка перевернулась в гробу.

Но я все же пытаюсь. Боже, я пытаюсь! Но просто… это ведь не она. Джесс и Полли очень любили всякие глупые истории по мотивам басен Эзопа, которые для них придумывал Стивен. Я как-то попробовал тоже сочинить одну такую, свою версию «Пастух и волк», но Джесс только посмотрела на меня так, будто я сошел с ума.

Ха! Может быть, так оно и есть.

Потому что есть еще кое-что. Вчера ночью я опять долго сидел в «Гугле», стараясь докопаться до самых истоков того, что чувствую по отношению к Джесс. Существует такое заболевание — синдром Капгра. Оно довольно редкое, но те, кто от него страдает, убеждены, что окружающие их люди подменены. Как звенья в цепи. Я понимаю, что ненормально даже думать об этом. Более того — это опасно… Но это как-то успокаивает — знать, что существует особый синдром, который все объясняет. На самом деле причина может быть просто в стрессе. И в данный момент я склоняюсь именно к этому.

(Откашливается.)

Господи. Дел было много. Чего стоит только первый день Джесс снова в школе. Думаю, это мы с тобой можем использовать. Именно такие вещи нравятся читателям, разве не так? Думаю, я рассказывал тебе, что доктор К. и Даррен решили, что будет лучше, если она после пасхальных каникул вернется в школу. Учеба дома была далека от идеала. Я ведь не учитель, да и к тому же… это для меня означало общение с ней в течение нескольких часов ежедневно.

Как всегда, там было полно представителей прессы, и я устроил спектакль всей своей жизни, использовав все свои улыбки, так что в итоге мне можно было давать премию Британской академии кино- и телевизионных искусств за роль озабоченного опекуна. Газетчики остались толпиться у ворот, а я проводил Джесс в класс. Учительница, миссис Уолбэнк, организовала детей на то, чтобы украсить его: через всю доску висел большой плакат «Добро пожаловать обратно, Джесс!». Миссис Уолбэнк — крепкая и слишком уж жизнерадостная женщина, напоминающая героинь романов Энид Блайтон. Она из тех, кто проводит выходные за посещением всяких заповедных мест, топча волосатыми ногами продуваемые ветрами склоны холмов. От одного ее вида мне захотелось напиться и выкурить пачку «Ротманс». (Да-да, Мэнди, теперь уже по двадцать сигарет в день, хоть я никогда не делаю этого в доме. Еще одна дурная привычка, которую нужно скрывать, ха-ха, хотя я выяснил, что миссис ЭБ и сама не прочь украдкой выкурить сигаретку.)

Вскоре я обнаружил, что миссис Уолбэнк разговаривает с детьми, как со взрослыми, но зато к взрослым относится как к полным «тормозам».

— Здравствуйте, дядя Джесс! Теперь вам не о чем беспокоиться. У нас тут с Джесс все будет хорошо, верно?

— Ты уверена, что готова к этому, Джесс? — глупо улыбаясь, спросил я.

— Конечно, дядя Пол, — ответила она с приторно-почтительной улыбкой, которая уже вызывала во мне отвращение. — Поезжайте домой, выпейте водки и закурите.

Миссис Уолбэнк уставилась на меня и растерянно заморгала, а я попытался перевести все в шутку.

С чувством облегчения, которое всегда посещало меня, когда Джесс не было рядом, я выбежал оттуда.

Оказавшись на улице, я пытался игнорировать дежурные вопросы газетчиков типа «Когда вы собираетесь позволить Мэрилин увидеться со своей внучкой?», бормоча, как обычно, всякую фигню вроде «Когда Джесс будет в настроении сделать это» и т. п., и т. д. Затем я вскочил в «ауди» Стивена и для начала просто немного проехался. В итоге я оказался в центре Бромли. Припарковавшись, я отправился в «Маркс и Спенсер», чтобы купить что-то особенное к торжественному ужину по поводу первого дня Джесс в школе. Все это время я понимал, что просто играю роль. Строю из себя заботливого дядюшку. Но я не мог… я не мог перестать думать о Стивене и Шелли — настоящих Стивене и Шелли, а не о том Стивене, который приходит ко мне по ночам; только мысль о том, что нельзя подвести их, заставляла меня продолжать делать все это. Я все время думал, что если позволю себе вжиться в эту роль, то она в конце концов станет реальностью. И я в итоге вернусь в свое нормальное состояние.

Как бы там ни было, я стоял в очереди, зажав в руке корзинку, полную всяких отвратительных полуфабрикатов из пасты, которые так любит Джесс, когда поймал себя на том, что глаза мои сами тянутся к отделу «Вина мира». Я живо представил себе, как сижу прямо там и бутылку за бутылкой глушу красное чилийское, пока живот не лопнет.

— Проходите, дорогой, — сказала мне стоящая позади пожилая женщина, — касса уже свободна. — И тем вернула меня обратно в действительность.

Кассирша сразу же узнала меня и улыбнулась стандартной «улыбкой поддержки», как я стал это называть.

— Как у нее дела? — с видом конспиратора шепотом спросила она.

— Ну почему речь все время только о ней? — едва не взвился я, но выдавил из себя что-то вроде «У Джесс все прекрасно, спасибо, что поинтересовались», после чего каким-то образом умудрился уйти, не врезав кулаком по ее физиономии или не закупив весь винный отдел целиком.