Полковник Голодный вне себя:

– Ну что ему, бля, этому деду Грицько, неймётся? Ох, чую я, доведёт он дело до международного скандала. Придётся мне заняться его политпросвещением.

Полковник Голодный с лейтенантом Плоткиным подходят к калитке. Вежливо здороваются с уныло сидящим на лавке Исааком. Входят во двор. Стучат в двери.

Входят. Через минуту они вылетают, как пробки. За ними до самой калитки бежит дед Грицько:

– И не хер мне перед носом «гэбэшной» корочкой мотать! Ну что ты можешь? Нет у вас Сибири! Её сейчас только российская «гэбня» может пользовать. А Караганду – казахская. А то что, послав на хуй этого старого мудака, я проявляю антисемитизм… Я и твою контору посылаю туда же. Для меня вообще есть только две нации – нормальные люди и падлюки!

Вслед уходящим «эсбэушникам» недоуменно смотрит Исаак. Всё затихает. И юноша засыпает на лавке.

Мимо него опять кто-то проходит, но Исаак спит.

Просыпается он только от крика деда Грицько:

– Ну и что вы можете? Ну, разнесёте хату по кирпичикам.

Ну замочите вы меня, бандюганы. И что?!

Из двора выбираются «Крёстный отец», Юлия Свиридовна и Диана с «братками» сопровождения. В дверях хаты стоит дед Грицько и докрикивает:

– Не хер пугать! Всё! Чтобы никого во дворе! Спускаю с цепи Полкана!

Неудавшиеся визитёры останавливаются возле Исаака.

– Это не понятиям, шеф! – говорит «Крёстному отцу» первый «браток». – Да дайте команду и мы его…

– И пальцем не трогать! – говорит «Крёстный отец». – Потому что уважаю! Обоих дедов! Сам такой!

Уходят.

Из-за забора во двор выглядывает милиционер. Шёпотом зовет деда Грицька.

Тот подходит. За забором группа селян. Мэр, механизатор и даже хулиганы Федька и Жора.

– Ты, дед, того… – оглядываясь, шёпотом говорит мэр Борсюк. – Мы тут это… Выражаем солидарность! Короче, всё село за тебя.

– Спасибо.

– Ты, главное, дед, должен быть уверенный в себя… – выдаёт Жора.

– А, ты, молокосос, пошёл на хер! Ещё эта сопля учить меня будет!

Дед Грицько уходит в хату, хлопает дверью.

Дед Грицько возвращается к столу. Садится.

– Грицю, а Грицю, угомонись, – причитает баба Парася. – Хлопец же хороший. Любит. И Ритка ж… И этот старичок уже согласился.

– Деда… – просит Рита.

– Нет, внучка! Вот как с самого начала поставишь, так оно и будет. Или принцесса ты наша, или…

– Так он просто дедушка Ицику. Мне же не с ним жить.

– Врёшь! Ты, Ритка, в их род идёшь.

Стук. Дед срывается к двери:

– «От бiсови дiти»![107] Опять лезут! – открывает дверь. Там стоит сонный Исаак. Рядом виляет хвостом пёс Полкан. – О! Ты смотри! Полкан Ицика уже за своего считает. – Переходит на идиш: – Слушай, хлопец, ты вот что. Хочешь, чтобы всё было по-хорошему? – Выносит подушку, кладет её на лавку под окном. Показывает Исааку: – Всё! Спать! Шлуфэн![108] – переходит на русский язык: – Полкан, охраняй! Рита! В хату! Никуда он не денется. Ещё больше любить будет.

Возвращается за стол. Молчат.

– А что, если у этого… свата гордость взыграет? – вздыхает баба Парася. – Плюнет. Увезёт внука.

– Тогда он не дед нашему Ицику, а гавно, – хмурится дед Грицько.

Молчат. Тихо. Очень тихо вокруг.

– Ой, боюсь я, Грицько. Меня всю трусит, – шепчет баба Парася.

– А я что? Железный? Меня не трусит? Ты спроси меня, Парася, родная. Звёздочка моя! Почему я всё это заварил.

– Ну?

– Сон мне был. В ночь после свадьбы. Сказано было. Не голосом, но ясно. Что вот зачали мы сейчас дочку. А от неё будет у нас внучка… И встретится её душа с другой душой.

– Ой, не пугай, деду!

– Да! И всё, что приключилось… Я это уже видел! Снилось. И этих клоунов, которых на хер сейчас посылал. Всё было. Вот до сейчас! Мы сидим в хате, а Ицик спит во дворе…

– А дальше?! – хором спрашивают баба Парася и Маргарита.

– В том-то и дело что… Ой! – Дед Грицько резко замолкает. Волнуется: —…Вот так свеча горит. Вот так ты, Парася, стоишь… Потом я голову поворачиваю. Голову…

Он хочет повернуть голову, но боится. И тут он слышит голос. И Парася с Ритой слышат голос. И это голос цадика Шполер Зейде:

– Да, поворачивай голову, Грицю! Не бойся!

Дед поворачивает голову и видит. Видят и Парася с Маргаритой.

Старик с гривой седых волос сидит за столом напротив.

– Так было? Ты тогда меня увидел и спросил… – говорит Шполер Зейде.

– Да. Я спросил: «Шо робити, дiду?».[109]

– А я тебе что?

– А не ответил ты!

Затаив дыхание, на них – двух стариков – смотрят баба Парася и Маргарита.

– Вус махт аид?[110] – спрашивает, улыбаясь сквозь слезы, дед Грицько.

– Дрейцех,[111] – весело отвечает Шполяр Зейде.

– Юр?[112]

– Шлэпцах.[113] Всё помнишь, Грицю. Как там говорил рабби Нахман из Браслава. Виноват я, спорил с ним всё время. Донимал. Но это он хорошо сказал: «Как хорош и прекрасен этот мир, если мы не теряем в нём Души».

И тут Шполяр Зейде вздыхает и запевает. Дед Грицько улыбается и подхватывает. Это не песня со словами. Это «Нигун». Напев. И столько в нём души, покоя и сердца, что светлеют лица бабушки Параси и Маргариты. Сидят они и слушают. И хотят, чтобы это продолжалось и продолжалось.

– Может, чаю? Или горилки? – очнувшись, спрашивает баба Парася Шполяр Зейде.

– Горилку[114] будем пить на свадьбе.

– Думаете, будет свадьба? – спрашивает Рита.

– Не думаю. Знаю! – Шполяр Зейде прислушивается. – Он уже идёт.

На всех пунктах наблюдения приникли к биноклям. Селяне подглядывают в окна, из-за заборов. По улочкам, в тумане пешочком, сопровождаемый Гороховским и телохранителями, идёт старик Финкельштейн, и все камеры слежения фиксируют это.

Финкельштейн останавливает своих телохранителей и Гороховского. Сам открывает калитку. Глухо ворчит пёс Полкан. Исаак на лавке под окном просыпается. Видит своего деда.

– «Ша»! – командует он собаке и на идиш деду: – Заходи!

Дед входит во двор. Внук и дед стоят и смотрят друг на друга.

– «Зиндале».[115] Ты похудел…

– «Зейде»![116] Сделай что-нибудь, «Зейде». Я не могу без неё жить!

Финкельштейн осторожно стучит в двери хаты.

Дверь открывается. В дверях дед Грицько.

Финкельштейн смотрит на него. А он смотрит на Финкельштейна.

Финкельштейн склоняет голову перед дедом Грицько!

Продолжается напев, ведомый двумя мужскими голосами, начатый дедом Грицько и Шполяр Зейде.

С огромной высоты поле, где идёт подготовка к свадьбе.

Накрываются столы на поле. Крепится балдахин для «Хупы», Белый свадебный шатёр.

Этим руководят Гороховский и Гутман.

Автобусы с множеством хасидов в сопровождении милиции въезжают в село по пыльной просёлочной дороге.