Затем вынул меч, длиной с доброе дышло ‒ и, размахнувшись, перерубил пополам следующего из 'братьев', вместе с его кожаным плащем, а также качающегося на ветке одного из висельников. После этого вдруг оказался среди панически удирающих и запинающихся о флаги людей. Отрубленная голова Фордингера пролетела над кораблем и плюхнулась в воду залива. Остолбеневшие матросы на мостике проводили ее взглядом.

‒ Козья моча тебе, а не мед Вальхаллы, ‒ монотонным голосом переводил сидящий внизу Френссен. ‒ Руну 'Турс' тебе вырежу или нарисую… и три… знака… огонь… смерть и река клинков… Что-то о змеях…

‒ Эрликон, к залпу прямой наводкой… ‒ распоряжался Райнхардт, отчетливо выговаривая каждое слово. ‒ Короткими очередями, прицел оптический…товсь…

‒ Я бы не стал рисковать, ‒ встрял с советом Вихтельман.

‒ Там наши матросы, ‒ отрезал Райнхардт, поднял руку и уже хотел было отдать приказ…

Но в это время великан, в свою очередь, также взмахнул рукой. Копье выскочило из ствола дерева и само вернулось ему в ладонь, стряхнув с себя оба трупа, рухнувшие на землю. Затем он повернул копье острием вниз и что-то нарисовал на песке ‒ и в тот же миг весь берег вспыхнул огнем. Такое ревущее оранжевое пламя Райнхардт видел прежде лишь на палубах пораженных торпедой танкеров. Экипаж субмарины вновь скорчился за ограждением рубки, пряча лица от невыносимого жара. На берегу раздался жуткий хоровой вопль сгорающих заживо людей.

Все это длилось от силы несколько секунд, а когда моряки, наконец, выглянули из-за ограждения, на берегу никого не оказалось. Также, как прежде, росла трава, также колыхались на ветру флаги, а единственным следом пожара были небольшие кучки пепла, высыпающиеся из лежащих на земле нетронутых одежд. Один исчез.

Люди на мостике молчали, застыв в оцепенении, но ничего необычного более не наблюдалось. Только ветер раскачивал пустые петли, свисающие с толстых сучьев дерева.

‒ Господин Вихтельман, ‒ прервал гробовую тишину голос Райнхардта. ‒ Впишите, пожалуйста, в бортовой журнал под сегодняшней датой: 'Восемь часов утра, прибытие к необозначенному на карте острову в районе Исландии', ‒ добавьте здесь вычисленные координаты, ‒ 'спецпассажиры, вместе с капитаном Риттером, сходят на берег для выполнения своей миссии. Командование кораблем принимает Удо Райнхардт, первый вахтенный офицер. Восемь тридцать пять, авиационный налет на остров, отраженный огнем палубной зенитной артиллерии, все участники десанта погибли в результате взрыва фосфорной бомбы, на корабле без жертв. Как офицер высшего ранга, согласно морскому праву, временно принимаю на себя командование кораблем и принимаю решение о возвращении в район базирования. Удо Райнхардт. ‒ ULF'. Составьте и отправьте шифрограмму этого содержания, только добавьте, что я жду дальнейших инструкций командования. Что вы на меня так смотрите? Разве вас не учили, что в докладах такому серьезному ведомству, как командование Кригсмарине, следует избегать упоминаний о гномах и русалках? Что вы предлагаете? Написать, что пассажиры, вместе с капитаном, сошли на берег в целях выполнения кровавого обряда человеческого жертвоприношения и возбудили гнев германского бога, предположительно ‒ Вотана или Одина, после чего погибли, испепеленные его огненным дыханием?

‒ Я передам вашу радиограмму, ‒ обреченно промолвил Вихтельман, делая шаг в направлении центрального поста.

‒ Распорядитесь также приготовить спасательный плот, если такой еще остался в запасе, и пошлите мне одного матроса. Я высаживаюсь на берег.

‒ Но, господин первый офицер…

‒ Вдруг кто-нибудь выжил. Герр Вихтельман, примите на себя командование. И обеспечьте нам прикрытие.

Возвратились через десять минут на двух понтонах, доставив на борт три уцелевших МП и ящик с магазинами. Райнхардт вдобавок нашел капитанский пояс с пистолетом. Забрали с собой также два больших нераспечатанных сундука.

‒ Как вы думаете, что в них? ‒ поинтересовался второй офицер.

‒ Не имею понятия. Сами видите ‒ они опечатаны. Но что-то мне подсказывает, что лучше забрать это с собой. Под палубу, вместе с этим. В торпедный отсек. Спустить воздух. Снимаемся с якоря и полный назад. Смываемся отсюда.

* * *

‒ Герр калю… Я по поручению экипажа… Все мы… То есть, от нашего имени, хотели бы… ‒ Боцман теребил в руках старую фуражку Райнхардта, которая куда-то запропастилась при отходе с острова.

Первый офицер с удивлением глядел на нее, приподнявшись из-за штурманского стола. Фуражка оказалась почищенной, растрепавшееся, местами полуоторванное, шитье аккуратно починено золотой канителью, а тулья обтянута новой белой тканью.

Это была фуражка командира корабля.

‒ Боцман… ‒ медленно проговорил Райнхардт. ‒ Я, разумеется, весьма польщен оказанной мне честью… Но моя нынешняя должность еще не утверждена командованием. Я лишь временно исполняю обязанности командира корабля. Фуражку я, конечно, приму. В конце концов, это моя фуражка… Но я категорически умоляю не называть меня 'калю'. Где вы увидели на моем рукаве третью капитан-лейтенантскую нашивку? Не видите? В такой случае, прошу придерживаться устава. Что бы там ни было, мы пока еще не пиратский корабль.

Закончив с этим вопросом, Райнхардт возвратился к карте.

‒ Рулевой, как долго мы плыли курсом на север?

‒ Двадцать восемь часов со средней скоростью двенадцать узлов.

‒ Пожалуйста, увеличьте ход и держите курс девяносто.

‒ Есть, курс девяносто.

Райнхардт покинул центральный пост и спустился вниз. Задержался на секунду в сомнении на пороге капитанской каюты, затем решительно отворил дверь и вошел внутрь.

Узкая койка у переборки, несколько полок, латунная вешалка с парадно-выходным мундиром, а рядом ‒ штормовой комплект одежды. Почти неношенный.

Райнхардт сел за письменный стол и снял с себя пояс с кобурой. Осмотрел внимательно капитанский пистолет. Крайне необычный, заграничного типа, немного похожий на FN и на американский автоматический кольт ‒ но с немецким клеймом. P-35(p). Никогда не слышал о такой модели. Вписанные в треугольник на щечках рукоятки буквы FB также не вызывали никаких ассоциаций [Надпись FB на рукоятке пистолета является сокращением от Fabryka Broni ‒ названия оружейного завода в городе Радом (Польша), где перед войной выпускался славящийся высоким качеством и превосходной внешней отделкой пистолет VIS-35 ('пистолет войсковы' Вильневчица и Скшыпиньского образца 1935 года), иначе ‒ 'Радом'. По своей конструкции этот пистолет представлял собой модифицированный браунинг. Во время немецко-фашистской оккупации VIS-35 выпускались на том же заводе под названием P-35 ('пистоле 35(п)') для нужд Вермахта и других гитлеровских войсковых формаций. В отличие от довоенных образцов, эти пистолеты были выполнены очень грубо. ‒ Примечание редактора польского издания, дополненное переводчиком]. Райнхардт, скорее, ожидал увидеть обыкновенный офицерский вальтер.

Закончив осмотр оружия, он вынул магазин, для верности пару раз передернул затвор и бросил пистолет в ящик стола, вместе с кобурой.

Бумаги на столе капитана были аккуратно рассортированы ‒ каждый документ со своей скрепкой, некоторые даже помещены в особые ячейки. ('Отчетность на войне имеет первостепенное значение, Райнхардт').

По соседству со стаканом для карандашей, прикрепленным к столу стальной полоской, стоял игрушечный стеклянный пингвиненок.

Пингвиненок вызывал беспокойство. Своей неуместностью в каюте отмороженного 'учителя арифметики'. Что это? Сувенир? Амулет? Райнхардту не хотелось думать об этом.

Он вспомнил о коврике и заглянул за шторку капитанской койки.

Сжав челюсти, сделал несколько глубоких вздохов, затем большим и указательным пальцами стер с уголков глаз неожиданную влагу.

После минутного безмолвного созерцания коврика, Райнхардт бережно снял его со стены, свернул вчетверо и аккуратно уложил в чемодан с личными вещами капитана. Вместе с детским рисунком, изображающим парусник, с подписью: 'Хельга встречает папочку'. Вместе с фотографиями Риттера, держащего на коленях двух шестилетних девочек, Риттера в шортах со здоровым волкодавом, а также кудрявой брюнетки, катающейся на велосипеде по лужайке, сидящей на веранде, оплетенной кустами роз, и стоящей на пляже с огромным надувным шаром в руках. Очень даже симпатичной. Не аристократичной, но с хорошей фигурой. И явно моложе самого Старика.

Между матрасом и спинкой койки Райнхардт обнаружил еще один небольшой альбом фотоснимков той самой женщины, но совсем иного рода. Там она, совершенно обнаженная, стояла, оперевшись одной ногой на табурет, бесстыдно демонстрируя свои прелести прямо в объектив, или лежала на лугу, или….

Райнхардт, собрал все это в чемодан, захлопнул его и защелкнул замки. Затем уселся за письменный стол с каменным лицом.

‒ Даже не вздумай строить из себя человека, проклятый сукин сын, ‒ промолвил он сквозь зубы, с горечью. ‒ Здесь, только здесь ты существовал в своем истинном обличии. Ты не сможешь изменить моего мнения о тебе, выродок. И тебе уже не отнять у меня моего корабля.

Посидев еще некоторое время за капитанским столом, глядя в пустоту перед собой, Райнхардт произнес в сердцах 'вот дерьмо' и, распахнув дверцу каюты, вышел в офицерскую столовую.

* * *

‒ Самолет! Летит навстречу! Курс восемьдесят! ‒ раздался крик на мостике.

‒ Но, господин оберлейтенант, это вовсе не самолет!

Исполинская рыжеволосая женщина мчалась галопом на диком вспененном рысаке ‒ обнаженная, в одной лишь кольчуге и в шлеме, напоминающем миску. Она летела на высоте около двухсот метров, наперерез курсу субмарины перед ее носом.