Выглянув в окно и пристраивая на подоконнике свою винтовку, пожилой полковник увидел группку монахов, бегущих среди пуль в сторону большевиков.

– Ратуйте, братцы! – кричали монахи. – Не убивайте, не убивайте нас!

И выставляли впереди себя древние иконы, словно пытаясь оградить себя ими от зловеще жужжащих вокруг смертоносных пчёл.

Видно было, что командир красногвардейцев дал команду прекратить стрельбу, и монахи беспрепятственно добрались до первой большевистской цепи. Пробыли они там совсем недолго и скоро повернули в обратный путь, в сторону Николаевского дворца. С вражеской стороны стрельба не возобновлялась. Монахи вошли во дворец. Их сказ был коротким: командир красногвардейского отряда, товарищ Пече, предлагает юнкерам сдаться, на раздумья даёт пять минут, а по истечении их приказывает своим бойцам безжалостно истребить врага. Полковник Пекарский, выслушав монахов, опустил глаза…

Через пять минут из дверей Николаевского дворца и близлежащих зданий стали выходить юнкера. Они понуро брели в сторону красногвардейцев. Вокруг них начинало медленно сжиматься кольцо оцепления. Большая часть юнкеров во главе с Пекарским собралась на площади перед большевистскими отрядами. Товарищ Пече приказал полковнику сложить оружие. Юнкера, поглядывая исподлобья на красногвардейцев, подходили к их фронту и нехотя складывали им под ноги винтовки, револьверы и ручные бомбы. Солдаты и красногвардейцы вразнобой поливали врагов площадными ругательствами, кто-то рвался вцепиться в горло ближнему юнкеру, но товарищ Пече тихо, но властно приказал сохранять спокойствие.

Вдруг со стороны дворца грохнул выстрел. Все невольно схватились за винтовки. Невдалеке от дворцовых дверей рухнул на ледяной булыжник застрелившийся юнкер. Видно было, как подкосились его ноги, и он медленно завалился на спину. Камни площади глухо содрогнулись и покрылись дымящейся кровью, когда о них ударился его стриженный затылок…

В это время к площади стали подтягиваться бойцы товарища Петрова, освободившие революционных солдат 56-го полка во главе с бывшим кремлёвским комендантом товарищем Берзиным. Солдаты пять дней просидели в казематах после занятия Кремля юнкерами, их не кормили и не оказывали им медицинской помощи. Среди них были больные и раненые. Подходя к месту капитуляции юнкеров, солдаты невольно ускорили шаги и почти побежали, видя своих мучителей безоружными. Приблизившись, они похватали из кучи брошенного оружия винтовки и стали лихорадочно щёлкать затворами. Злоба и холодная решимость были написаны на их лицах. Чуть отодвинувшись, они подняли винтовки и принялись без разбору стрелять в толпу юнкеров. Из задних рядов красногвардейцев пытался выглянуть низкорослый Кирсан, и его перекошенная сладострастной ухмылкой рожа как-то выбивалась из общего ряда хмурых и озлобленных лиц, излучающих только ненависть и отчаяние. Юнкера, обливаясь кровью, валились на кремлёвский булыжник, хрипы и яростные выкрики слышались среди треска выстрелов. Товарищ Пече заметался. С пистолетом в руке он выскочил сбоку от стрелявших и сам начал палить поверх их голов. Обезумевшие солдаты, матерясь сквозь зубы, нехотя стали опускать винтовки. Комендант Берзин кое-как выстроил их и отвёл в сторону.

Убитых и раненых юнкеров вытащили из толпы и сложили короткими рядами на скользком булыжнике, остальных сформировали в четыре шеренги и принялись пересчитывать. На понурые закопчённые мальчишеские головы с траурного фиолетового неба продолжал сыпаться ледяной снег.

Товарищ Пече согласно договорённостям Военно-революционного комитета и Комитета общественной безопасности имел приказ – разоружить юнкеров, вывести их за пределы Кремля и отпустить восвояси. Товарищи Сирота и Петров по головам считали побеждённых врагов, но постоянно сбивались и никак не могли посчитать точно; всякий раз по окончании счёта количество юнкеров оказывалось разным. Время тянулось, и бойцы товарища Пече стали нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, ёрзать, притопывать, их охотничье возбуждение не могло выдержать этой монотонной, бесконечно тянущейся паузы. Время переваливалось через край судьбы так медленно, как густая сметана переливается через край глиняной крынки под нетерпеливым взором торопящейся хозяйки, оно нехотя шло вперёд, с трудом преодолевая вязкое марево затянувшегося дня.

Кирсан с жадным любопытством некрофила вглядывался в лежащих под чёрными тучами юнкеров: на лицах некоторых из них уже не таял снег – медленно падая, он оседал на их бровях, ресницах и коротких волосах…

Товарищ Пече, встав перед шеренгами сосчитанных наконец врагов, достал из-за пазухи сильно помятый лист бумаги и зачитал им акт о капитуляции Комитета общественной безопасности. Чернильные буквы на бумаге, которую держал в заледеневших руках красный командир, расплывались под мокрым снегом и постепенно превращали текст акта в красивую, но бессмысленную картину, похожую на детскую акварельку.

С трудом дочитав бумагу, товарищ Пече, повернулся к своим бойцам, что-то коротко приказал им и мерным шагом направился вглубь кремлёвской территории, уводя за собой нескольких человек, вышедших за ним из строя. Чей-то хриплый голос ткнулся в его спину:

– Минуту, гражданин!

Впереди юнкеров стоял пожилой полковник с запачканным пороховою гарью лицом.

– Что такое? – недовольно спросил товарищ Пече.

– Расписку! – ответил ему полковник Пекарский.

Товарищ Пече вздохнул, достал из-за пазухи спрятанный было акт о капитуляции, присел и, кое-как примостив мятую бумагу на колене, химическим карандашом начал выкорябывать на её оборотной стороне: «Я, Пече Ян Яковлевич, сообразуясь с обстоятельствами военного противостояния в Москве и признанием контрреволюционными силами своего безоговорочного поражения в означенном противостоянии, принимаю от…»

Он привстал и спросил:

– Как ваша фамилия, господин полковник?

– Пекарский Александр Павлович, к вашим услугам…

«…от Пекарского Александра Павловича, полковника: Кремль…»

На мгновенье задумавшись, после слова «Кремль» он поставил единичку, а потом, ещё чуть помедлив, добавил в скобках «один». Получилось: «…принимаю от Пекарского Александра Павловича, полковника: Кремль – 1 (один), что и удостоверяю в сём документе своею собственноручною подписью. Командир сводного отряда красногвардейцев и солдат 56-го полка Ян Пече». Размашисто расписавшись и порвав при этом влажную бумагу, товарищ Пече поставил в конце текста число: 3 ноября 1917 г.

Полковник взял документ, развернулся и, не торопясь, направился к Никольской башне, в сторону которой двигались шеренги разоружённых юнкеров. Не пытаясь догнать их, он шёл спокойным неторопливым шагом; мысли его были далеко от Кремля, – силясь постичь обрушившийся мир и осознать своё место в нём, полковник уже не думал о спасённых им юнкерах и о тех, кого он не смог спасти – сначала в бою, а потом в неожиданной сваре на площади перед Николаевским дворцом, – он размышлял о гибели страны и ему казалось, что земля, на которой стоит Россия, его Родина и Родина его предков, опасно накренилась и всё на ней находящееся вместе с людьми, вместе со спасёнными юнкерами и с уголовным быдлом, которому дали оружие и разрешили убивать, соскальзывает в грохочущую огнём, исторгающую чудовищный металлический скрежет адскую бездну, откуда поднимается невыносимый серный смрад, медленно, но неуклонно накрывающий жизнерадостный и беспечный, ничего пока ещё не осознающий мир…

Юнкера, сломав шеренги, продрались сквозь баррикаду возле Никольских ворот и вышли за пределы Кремля. Они торопились, многие решили не идти по домам, а либо уходить из города, либо пытаться прорваться в Александровское училище, чтобы быть с товарищами в последние минуты. Большинство из них не сознавало опасности, почти все думали, что коли уж большевики постановили отпустить их, то уж и не тронут.

Они были уже на Охотном ряду и двигались к Манежу, когда полковник Пекарский только выходил в Забелинский проезд. Всего с десяток шагов прошёл он по брусчатке проезда, когда из Никольских ворот выглянул Кирсан. Выставив вперёд дрожащую мокрую руку с тяжёлым чёрным маузером, он прищурил гнойный глаз и… выстрелил в спину Пекарскому…