Paris, 18 fevrier 1934³³

130 av. de Versailles

Дорогой Петр Моисеевич,

Так значит я Вас забыла? Ну так я тоже буду злая и скажу, что не писала одну пятницу, т. к. совсем мне было плоховато. Забуду же я Вас, только если прибыв на тот свет, у меня отнимут память. Я буду очень огорчаться. Это письмо пусть бежит за авионом по земле. Хочу Вам рассказать про наши новости. Серию закончили на 14, 15-ый не вышел – худею³⁴. 45 кило. Тайно даже от Ил<ьи> Ис<идоровича> Мария Сам<ойловна Цетлин> взяла и пригласила Hautanta. Очень затягивалось дело с Манухиным. Haut<ant> нашел, что горло много лучше стало, что раздражение, кот<орое> причиняет боль, – от гриппа, и что это пройдет. Он настаивает на сне обязательном. Для этого надо найти средство, которое я выношу. Новое дали в эту ночь, но из-за него она была бессонная. Очень раздражало горло и вызывало кашель. Было мучительно, т. к. спать хотелось. Будем искать еще и еще. Стараюсь есть. Вера Ив<ановна Руднева> просит Вас за камелии поцеловать и страшно рада, что они у меня. Еда у меня чудесная, если бы только могла есть³⁵. Отношение к моей болезни меня так волнует, что я прямо и передать не могу. От друзей приходила Зайцева³⁶ и рассказывала, что молебны служат и все молятся и что последняя молитва ее мужа обо мне. Есть здесь замечательный человек. Священник, кот<орому> папа поручил изучение православной церкви. Он изучал, изучал, да и перешел в православие. Папа просил ему передать, что неверно он понял свое задание. Он еще молодой, лет 38–40. Образования огромного³⁷. Встречала я его у нас на религиозно-фил<ософских> собраниях³⁸. И<лья> Ис<идорович> с ним встречался часто.

Теперь попросил позволения прийти ко мне и помолиться. Представьте, после его ухода спала 1 Уг ч<аса> подряд, чего не было за всю болезнь. Вчера приходил и говорит, что поражен, к<аж в самых разнообразных кругах мною интересуются, молятся и хотят моего выздоровления. На днях он читал лекцию и после лекции во время молитвы обратился к аудитории: «У меня есть друг, кот<орый> исповедывает другую веру, очень больна, ей трудно спать. Предлагаю всем помолиться за нее». Меня это волнует. Я уверена и знаю, что все незаслуженно. Теперь не боюсь Вам писать подробно. Кончаю, устала очень. Не могу сказать, что чувствую себя бодро и хорошо, но, б<ыть> м<ожет>, придет время и поправлюсь. Надо стараться.

Надеюсь, что у Вас с ухом продолжает быть все в порядке и погода наладилась. Берегите себя и будьте благополучны.

Ваша Дуреха

Paris, 26 janvier 1935

130 av. de Versailles

Дорогой Петр Моисеевич, вот и 2-ой донос на себя. Но раньше о цветах, которые живут и все становятся пышнее и радуют мое сердце. Стоят на окне или переходят в комнату рядом.

Вот еще неделя прошла.

Во вторник были у горловика. Он нашел, что улучшилось горло на 50 %, но при осмотре натрудил его так, что болит уже 3-ий день. Ив<ан> Ив<анович> очень доволен состоянием легкого. Больше его к<аж-то ничего не интересует. Твердо заявил, что темп<ература> спадет, но пока она еще держится на 38 (37,9). Рвота то есть, то нет. Ночи с mdec'KOM сплю, без него кашляю. Принимать его часто не могу из-за рвоты, и тогда уж беспрерывной и долгой. Надо еще потерпеть, и я надеюсь, что скоро письма будут веселее, а то даже на меня тоску навели. Единственно приятный момент, когда деремся из-за шоколада, но я им не даю больше чем по одной конфете, и в тот день, когда сама не ем, и им не даю. Они все хотят следующий ряд подсмотреть, но я им говорю: «Рут<енберг> не велел, он любит порядок и дисциплину». Я тоже. Самочувствие у меня неприятное, и я дошла до того, что вот уж две ночи разлучаюсь с котом. Это впервые за 19 месяцев болезни и доказывает, что сил у меня стало меньше <продолжение отсутствуем

Paris 15 fevrier 1935³⁹

130 av. de Versailles

Милый, дорогой Друг, ну Вы прямо прелесть какой, и так я Вам благодарна за Ваше письмо, и стало легко писать. Теперь Вы можете и не писать, а мы будем, т. е. что значит не писать? Ох, эта спекулянтша. А у меня новая камелия, и все равно она может быть от Вас только⁴⁰. Я ею наслаждаюсь и советую Вам очень, между деревьев с grape fruit’ами посадите два больших дерева, одно розовое, другое белое. Заговариваю зубы, ибо по совести ни в глаза честно, ни носа Вам показать не могу. Опять потеряла, не помню сколько, но больше фунта, и не смог сделать последнего просвечивания Ив<ан> Ив<анович>.

Почему потеряла в весе, неизвестно. Ела так, что, честное слово, все довольны. Вероятно, от бессонных ночей. Горло продолжает болеть, и вот сегодня нелегально придет Hautant. Пусть посмотрит. Манухина теория очень хороша, но нельзя, правда, еще и еще откладывать. Пригласил нас Ив<ан> Ив<анович> на понедельник, но неизвестно, прибавлю я чего-нибудь. Потом легче будет ждать. Темп<ература>, несмотря на теорию, тоже не спадает, а вчера поднялась на 38,5. Ив<ан> Ив<анович> думает, б<ыть> м<ожет>, простуда. Приняли меры. Сегодня пока меньше. Не все люди по трафарету созданы. Ну, довольно философии. Доброты и внимания вижу от людей столько, что не знаю, к<аж с этим справиться и к<аж это я им не надоела. Пожалуйста, пишите мне на отдельном листочке, что мое, то мое. А то наше общее письмо все еще в кармане у Ил<ьи> Ис<идоровича>. Очень рада, что с ухом у Вас благополучно.

Будьте здоровы и берегите себя. Здоровье на улице не валяется.

Ваша Амалия Ф<ондаминская>

Paris, 21 словом пятница <fevrier 1935?>⁴¹

130 av. de Versailles

Дорогой Петр Моисеевич,

Чтобы не говорить о «страданиях», скажу по-грузински, что это была паршивейшая из паааршивейших недель с темп<ературой>, которая доходила до 38,5. Вчера встретились у нас Озимур (горловик Манух<ина>) с Ив<аном> Ив<ановичем>. Они оба остались довольны результатом снимка, кот<орый> показал, что легкое зарубцовывается, и Озимур нашел, что горло теперь не рискует заразиться туберкулезом. Утешил и обещал, что боль, и сильная, будет еще долго, долго продолжаться и заживать очень медленно. Значит, надо еще терпеть. Потерпим. Дай Бог терпение моим близким и друзьям, а главное, чтобы не надорвались нервы Ил<ьи> Ис<идоровича>.

Теория и метод Манух<ина> подтвердились лучше и легкое и горло <sic>, но просвечивания меня так изнурили, что я лежу, к<аж говорила мамаша «к<аж плащ (к<аж пласт)». И даже выдумала анекдот, что когда спросили про состояние больного, то оказалось, что легкое и горло великолепны, а больной от истощения помер.

С Hautant’ом все устроилось: он будет меня лечить все эти 6 недель. Я же буду стараться набираться сил, чтобы выдержать вторую серию.

Чудесные я письма пишу, и про них можно сказать, о письма «поговоримте обо мне». Но я лежу и лежу. Боюсь, что опять откладывается моя поездка в Палестину. Камелии мои цветут и радуют. Когда в ноябре лежа, сад был покрыт зеленью, потом оголился, теперь появляются за окном почки. Кругом жизнь, и все очень хорошо. Все пребывают в страшной обиде за русских на французов.

Будьте здоровы и благополучны, дорогой Друг. Спасибо без конца за письмо.

Ваша Амалия Ф<ондаминская>

Paris, 1 mars 1935 130 av. de Versailles

Дорогой Петр Моисеевич,

Шлю Вам свой большой привет и надеюсь, что в будущую пятницу напишу подробно. Все время немного устала от температуры, которая не хочет меня покинуть. Надеюсь, когда-нибудь ей надоест со мной играться.

Будьте благополучны, всего, всего хорошего.

Ваша Амалия Фондаминская с закрытым носом.