В министерстве юстиции каким-то образом сохранилось еще со старых времен на видных постах три еврея. Два некрещеных Гальперн и Тейтель. Первый был ближайшим помощником министра юстиции, а второй был членом Саратовской судебной палаты. Третий, крещеный, еврей Гасман – товарищ министра юстиции. Последнего Щегловитов еще терпел, но с Гальперном, как с некрещеным евреем, он не мог никак примириться. Долгое время Щегловитов, однако, не решался его устранить, ему было неловко: при Гальперне он начал свою карьеру; притом Гальперн пользовался безупречной репутацией и был весьма ценным работником. Точно так же неудобно было справиться с Тейтелем в силу закона о несменяемости, тем более что Тейтель никаких поводов к устранению не давал. В конце концов Щегловитов все-таки не выдержал, дал Гальперну отставку и по этому поводу написал главе Саратовского судебного округа Чебышеву, своему близкому приятелю, письмо, в котором он писал, между прочим, следующее:
– Я со своим жидом справился; жду, когда ты справишься со своим (Львов 1926:132-33).
Продолжая эту историю рассказом другого автора – известного адвоката О.О. Грузенберга, следует сказать, что со вторым «неудобным жидом», ЯЛ. Тейтелем, Щегловитов вскоре тоже расправился. В некрологическом очерке «Памяти Якова Львовича Тейтеля» (1939) Грузенберг писал:
Прокурор Судебной Палаты стал часто напоминать о нем <Тейтеле> в своих огорченных эклогах министерству. Там это производило надлежащее действие: Щегловитову и без того было неудобно перед Союзом Русского Народа, Михаила Архангела, Двуглавого Орла и пр. и пр., что допускает в своем ведомстве такое патологическое явление, как некрещеного еврея-судью. Вызвали Тейтеля в министерство. Щегловитов объяснился с ним начистоту, попросил «в виде личного одолжения» расстаться подобру-поздорову.
Тейтель сначала растерялся от неожиданности: как это? после 36-летней честной службы гонят вон только за то, что при рождении не сумел выбрать полноправных родителей.
Потом сообразил: плетью обуха не перешибешь: и тут же в здании министерства, под диктовку славного кондитера по изготовлению пакостных министерских пирогов Веревкина, написал прошение об отставке (Грузенберг 1944:166-67).
20. Владимир Александрович Сухомлинов (1848–1926), русский военачальник, генерал от кавалерии; начальник Генштаба (со 2 декабря 1908 г.), военный министр (с 11 марта 1909 г.) и член Государственного совета (с 6 декабря 1911 г.). В июне 1915 г. был снят с должности военного министра и против него открыто следствие по обвинению в «противозаконном бездействии, превышении власти, служебных подлогах, лихоимстве и государственной измене». Заключен в Петропавловскую крепость, однако благодаря вмешательству Г. Распутина освобожден. После Февральской революции следствие было возобновлено и в качестве соучастницы привлечена жена Сухомлинова. Большинство обвинений не подтвердилось, однако генерал был признан виновным в неподготовленности армии к войне. 20 сентября 1917 г. приговорен к бессрочной каторге (заменена тюремным заключением) и лишению всех прав состояния. Помещен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Освобожден в мае 1918 г. по амнистии как достигший 70-летнего возраста. Выехал в Финляндию, а оттуда – в Германию. Оставил воспоминания, в которых пытался себя оправдать, см.: Сухомлинов 1924; см. о нем также в воспоминаниях А.И. Гучкова (Гучков 1985: 172-79).
21. Ср. с тем же примерно составом игроков, без упоминания Рутенберга, в дневниковой записи 3. Гиппиус от 12 февраля 1918 г.:
Вчера был в Крестах классический винт: Сухомлинов, Хвостов, Белецкий и – Авксентьев! Игра! (Гиппиус 2001-06, VIII: 396).
22. До этого А. Аргунов рассказывал об отношении стражи к Пуришкевичу:
Познакомились с Пуришкевичем. Осужден «на общественные работы» и по сему случаю заведует топкой печей. Зашел в камеру; поздоровались через порог. Говорю: «Примета плохая; поссоримся». «О, нет. Здесь мы, в тюрьме, не враги. А вот будем на свободе – будем драться». Вид у него бодрый, держится смело. Когда идет на свидания в контору, нацепляет старый орден в петлицу пиджака. Стража ему симпатизирует. Это видно из обращений, из тона разговоров. Спрашиваю у одного солдатика о нем. Улыбаясь, говорит: «Что ж, что монархист. Зато смелый, не скрывается». И серьезно добавляет: «Спросите солдат, которые на фронте были, всякий помнит про поезд Пуришкевича». Частенько слышишь тихий разговор в коридоре, вперемежку с чтением газеты. Это Пуришкевич толкует дежурному политические события, напирая на «жида» (Аргунов 1925:107).
В связи с популярностью Пуришкевича в армии, носившей во многом рекламно-показной характер, см. воспоминания «Годы интервенции» знавшего его со студенческих лет М.С. Маргулиеса:
И следующая картина в моей памяти – Пуришкевич во френче; фуражка с предлинным козырьком, закрывающим лоб почти до глаз; во рту большая сигара, в руках стек; выходит из Военного Министерства и садится в ждущий его автомобиль Красного Креста, на дверце которого (автомобиль казенный) девиз Пуришкевича – semper idem <‘всегда тот же’, ‘неизменный’>. А потом вижу на Северо-Западном фронте, между Двинском и Штокмансгофом грандиозную рекламу на народном горе: на всем протяжении этой части фронта, на дорожных столбах, на стенах железнодорожных станций, на стенах вагонов, на открытках – везде Владимир Митрофанович Пуришкевич.
Поезд Красного Креста – организован в числе многих десятков других Красным Крестом; на стенах его написано маленькими буквами «Поезд Красного Креста» и огромными «Владимир Митрофанович Пуришкевич». И статистика его – такая же.
Помню в 16 году в окрестностях Двинска, в трех верстах от окопов, два пункта: один Пуришкевича, другой отряда Марии Федоровны. Первый – наскоро сколоченная чайная, второй – образцовый, блестяще поставленный санитарный поезд со всеми новейшими приспособлениями. Первым заведует сестра милосердия Маркова. Как-то к ней наведывается главнокомандующий и спрашивает, сколько солдат проходит в месяц через ее чайную. Назвала дикую цифру с пятью нулями. Главнокомандующий в ужасе восклицает: «Да что же это такое? Значит, весь фронт покидает окопы, чтобы пить у Вас чай?»
И этой бесцеремонной ложью были напичканы все отчеты; а результата все же Пуришкевич добился – попал в исключительные, особенно энергичные благодетели фронта. На что его натура суетливая, жаждущая саморекламирования, гибкая до проведения за нос большевистской стражи в Петропавловской крепости, натолкнет его в Одессе? (Маргулиес 1923:119-20).
23. Отчество Щегловитова – Григорьевич.
24. Об условиях содержания в Петропавловской крепости заключенный в нее большевиками Бурцев позже писал:
Прежней тюремной дисциплины в Петропавловской крепости не было.
Мы могли получать с воли газеты, пищу, имели более частые, чем раньше это бывало, свидания, сидели в своем платье, у нас были общие прогулки по часу каждый день и т. д. (Бурцев 1933: 5).
25. Ср. описание камеры Пальчинского:
С левой стороны прикованная к стене железная койка, за ней небольшой железный столик, под <sic> которым вделана в стене электрическая лампа, в углу небольшая раковина для умывания. Против дверей полукруглое решетчатое окно (Рыссов 1918: 5).
26. Об отношении сионистов к Артуру Джеймсу Бальфуру (1848–1930) см.: Бенедиктов 1935: 3.
27. Ср. типичное в этом смысле «свидетельство» мемуариста И.Я. Ви-ленчука, едва ли имеющее под собой фактологическую основу (Мазовецкая 2006:111).
28. Автор романа «Отчизна». См. уничижительный отзыв о нем В.В. Набокова (в ряду других произведений эмигрантских писателей: М.А. Осоргина и Б.К. Зайцева) в письме к М.А. Алданову от 21 января 1942 г.:
«Соврем<енные> записки», знаете, тоже кой-когда печатали пошлятину – были и «Великие каменщики» и «Отчизна» какой-то дамы и «Дом в Пассях» бедного Бориса Константиновича, – всякое бывало… (цит. по: Чернышев 1996:130).
(Набоков ошибается: роман Манухиной в «Современных записках» не печатался.) Манухина, как уже упоминалось, оставила воспоминания о Горьком, отмеченные в дневнике Рутенберга (II: 3). См. о ней: Pachmuss 1968: 63–83; Pachmuss 1972: 461–517; Пахмусс 1996:159–223.