Тут же на Халки письмо Андро было показано Рутенбергу, который отреагировал на него мгновенно. На следующий день он передал свой ответ генералу Шварцу:
Председателю Совета обороны
Генерал-лейтенанту A.B. Шварцу
Многоуважаемый Алексей Владимирович,
В ответ на предъявленное Вами мне письмо г. Андро имею честь заявить:
1. В субботу 5-го апреля около 6-ти часов дня к генералу д’Ансельму в Одессе, у которого я находился в это время, пришел французский адмирал Декселеманс, крайне возбужденный, и заявил, что надо немедленно арестовать Андро. Что только что он встретил своего знакомого русского и спросил, почему не уезжает из Одессы, на что его знакомый ответил, что отказался от мысли уезжать, так как за паспортами приходится обращаться к Андро, а последний заявляет, что французы требуют за визу невероятные суммы, которыми он не располагает. Тот же русский сказал адмиралу, что один его знакомый уплатил Андро миллион рублей за паспорт. Требование ареста Андро мотивировалось адмиралом тем, что Андро компрометирует в глазах русских граждан французское командование, старающееся оказать русским всякое содействие для отъезда бесплатно.
Генералом д’Ансельмом по отношению к Андро не было принято соответствующих мер, потому что считали, что пароход «Кавказ», на котором г. Андро находился, уже ушел в Константинополь. Полковник Жермен, начальник штаба генерала д’Ансельма, предложил телеграфировать на пароход «Кавказ», чтобы 3 лица, которым я лично безусловно доверяю, произвели расследование об условиях посадки на пароход и имевших при этом место злоупотреблениях, и виновных арестовать до моего приезда в Константинополь. Эта телеграмма не была послана за отсутствием шифра у «Кавказа» и за срочностью многих других бывших в это время неотложных дел.
На следующий день, узнав, что «Кавказ» еще стоит на рейде, я, с разрешения генерала д Ансельма, переехал на него, так как, кроме эвакуации французских солдат, в городе уже ничего нельзя было делать33.
По приезде на пароход я доложил Вам о вышеизложенном, и было решено этого дела до приезда в Константинополь не подымать и Совету не докладывать. На первом заседании Совета в Халки я доложил об этом Совету обороны, и Совет обороны постановил, «принимая во внимание, что предъявление подобного обвинения к лицу, занимавшему ответственное положение управляющего гражданской частью, требует всестороннего расследования, просить генерала д Ансельма, а в случае его отсутствия в Константинополе – генерала Франше д Эспре принять необходимые меры для выяснения степени обоснованности предъявляемых им к Д.Ф. Андро или его сотрудникам обвинений».
2. Что касается заявления г. Андро, что он считает необходимым выяснить, «на основании каких документов лица допускались на пароход “Кавказ”; по чьим спискам на этот пароход попали одесские банкиры и какое отношение имел к посадке некий Бу-наков-Фундаминский, а также кем и на каких условиях список банкиров и Бунакова-Фундаминского был утвержден и на каких условиях», имею честь сообщить, что по моему списку ехал один лишь одесский банкир Ашкинази. Внесен он был в мой список, как Вам известно, М.В. Брайкевичем34 против моей воли и с Вашего согласия. Бунаков-Фундаминский, как Вы знаете, известный всей России и во Франции политический деятель, безукоризненной честности, мой товарищ и близкий мне человек, за каждый шаг которого в данном случае я отвечаю, как за самого себя. Список Бунакова-Фундаминского был составлен с моего ведома и мною утвержден35. Из предыдущего ясна неосновательность утверждения г. Андро, что мое сообщение о нем Совету обороны сделано по соображениям политической борьбы.
Ввиду того, что г. Андро сообщает Вам, что мое заявление он намерен представить генералу Франше дЭспре, прошу Вас франц<узский> перевод моего письма предварительно прислать мне для просмотра и подписи, а копию этого письма, со своей стороны, независимо от г. Андро, препроводить генералу Франше дЭспре.
Примите уверение в моем совершенном уважении и преданности,
П. Рутенберг
Установить с абсолютной точностью и неопровержимой доказательностью, кто готовил списки мирного населения, эвакуировавшегося на пароходе «Кавказ»36, мы не можем. Однако, если судить по материалам RA, то занимался этим именно Рутенберг, который и много лет спустя продолжал хранить написанные его рукой многочисленные черновые варианты. То, что он, как думается, больше из тактических соображений называет «списком Бунакова-Фундаминского», было на самом деле «списком Рутенберга-Фондаминского». Просмотренные дела, связанные с отплывающим в эмиграцию «Кавказом», составлены его рукой – с вносимыми по ходу дела (зачеркивания, вставки и пр.) коррекциями, изменениями и дополнениями. Наряду с подготовительно-черновыми редакциями имеются и официально утвержденные списки, но также существующие в разных, варьирующихся и не совпадающих между собой вариантах, отражающих эвакуационную суматоху и неразбериху, – так что трудно сказать, какой из них окончательный. Впрочем, известным образом разнясь между собой, все они имеют некий постоянный, кочующий из одного в другой, «кадровый состав». Из известных политических и культурных деятелей в «рутенберговско-фондаминских списках» значились фамилии писателей А.Н. Толстого с семьей37, М.А. Алданова (под настоящей фамилией Ландау; с ним Рутенберг познакомился, очевидно, на пасхальном седере 1918 г. в доме Моносзонов – см. в предыдущей главе воспоминания Р.Н. Эттингер) и, главным образом, политических (эсеровских) деятелей и общественных фигур: самих Фондаминских (жена Ильи Исидоровича Амалия Осиповна, а также Людмила Сергеевна Гавронская – жена ее старшего брата Бориса Осиповича, см. прим. 36 к И: 4), Цетлиных, Рудневых, Найдич (см. прим. 12 к предисловию), Коварских (Илья Николаевич38, его жена Лидия Антоновна39 и две их дочки – Вера40 и Женя), Эльяшевых41, Прегель42, бывшего городского головы Петрограда Г.И. Шрейдера43, Н.В. Макеева44, К.Я. Ильяшенко (см. выше), K.P. Кровопускова, Г.В. Есманского, С.О. Загорского и его жены Лидии Львовны (о Кровопускове, Есманском, Загорском см. далее), И.И. Пресс (см. о нем в II: 5) и др.
По мнению историка Н. Брыгина, занимавшегося исследованием-расследованием внезапно объявленной и молниеносно проведенной эвакуации оккупировавших Одессу союзных войск, она была инспирирована дезинформационной деятельностью большевистского подполья, сумевшего, путем умело организованного подлога, убедить французов в падении кабинета Клемансо и необходимости срочного возвращения на родину (Брыгин 2002: 410 -88). Совершенно очевидно, что вопрос об эвакуации, которой недоставало четких логических мотивов, не мог в острой форме не стоять для членов Совета (Комитета) обороны, которые вплотную соприкасались с деятельностью союзников и, судя по всему, не особенно заблуждались относительно их рвения проливать кровь на чужой земле и за чужие интересы.
Как и на других, это решение произвело на Рутенберга двусмысленное впечатление: с одной стороны, он не выражал открытого протеста, с другой, был с ним категорически не согласен – ничто не предвещало столь резкой капитуляции и сдачи позиций. Рушилась в одночасье только-только начавшая налаживаться работа по обеспечению Одессы продовольствием и товарами.
В этой ситуации нелепо было бы делать вид, будто бы между Советом (Комитетом) обороны и союзным командованием существовали сплошь пасторальные отношения. Собственно, в приводившихся выше фрагментах из доклада Клемансо своего мнения о непростительных ошибках французских военачальников Рутенберг не скрывал и многие вещи называл своими именами. Этому же он оставался верен и в других случаях, в частности, когда пришлось выступить в роли референта и готовить доклад для генерала A.B. Шварца о деятельности одесского Совета (Комитета) обороны. Мы не знаем, для каких целей Шварцу понадобилась эта докладная записка, которую Рутенберг представил ему 29 апреля 1919 г. Не претендуя, как сказано в ней, «на полноту и всеобъемлемость» освещаемого предмета, он по существу составил краткий исторический очерк, относящийся ко времени его пребывания в Одессе (полный текст см. в Приложении VII. 1). В каких-то местах его изложение достигает вполне лирических высот: