У В. Розанова есть статья «Между Азефом и "Вехами”» (1909), в которой он рассуждает на тему того, что люди высокого творческого духа – писатели, философы, историки, теоретики и критики общественной мысли: Белинский, Грановский, Станкевич, Киреевский, В. Соловьев, Тургенев – никогда близко не подпустили бы к себе Азефа, интуитивно, своей тончайшей чувственной (или, как говорит Розанов, «музыкальною») организацией распознали бы в нем «чужого», «врага». Более того, не только сами писатели, но и их любимые герои в равной мере обладают сходными «органами отвращения»:
Чудовищной и ужасной истории с русскою провокациею не могло бы завязаться, не могло бы осуществиться около людей не только типа, как Станкевич, или Грановский, или как Тургенев, – но и около кого-нибудь из людей типа любимых тургеневских героев и героинь. Это замечательно, на это нужно обратить все внимание. То, что «обрубило голову революции», сделало вдруг ее всю бессильною, немощною, привело «к неудаче все ее дела», – никоим путем не могло бы приблизиться и коснуться не только прекрасных седин Тургенева, но и волос неопытной, застенчивой Лизы Калитиной.
Лиза Калитина сказала бы: «Нет».
Тургенев сказал бы «нет» (Розанов 2004: 264).
Статья, как обычно это бывает у Розанова, написана страстно и захватывающе, однако, исходя из крайне субъективного и недоказуемого посыла, развивает мысль скорее метафизическую, нежели исторически релевантную. Феномен Азефа (об этом, в частности, шла речь в I: 2) оказался много сложней и загадочней, чем это казалось многим проницательным умам, пытавшимся его разгадать. Неразгаданным до конца он остался и для Рутенберга. Его вера в неприкосновенный революционный авторитет даже разоблаченного провокатора обладала мощной силой инерции.
Но это – с одной стороны. С другой же, изучение хронологии событий показывает, что в тот же день, 18 января 1909 г., когда Рутенберг написал письмо Савинкову, где выражал резкое несогласие с позицией ЦК, признавшего Азефа предателем, он, мгновенно оценив ситуацию и, вероятно, за многие месяцы этой волокитной истории вздохнув облегченно, сел за статью, в которой впервые – пусть и в свернутом виде, но зато совершенно свободно и без внутренней и внешней (партийной) цензуры – огласил скрываемые до сих пор факты. Именно эта дата,
18 января 1909 г., значится под его статьей «Pourquoi jai tue Gapone» (Почему я убил Гапона), опубликованной 10 марта 1909 г. парижской «Le Matin» (Rutenberg 1909: 1). Русская заграничная агентура, проявлявшая к Рутенбергу повышенный интерес, мгновенно отреагировала на столь горячий материал – в тот же день в Петербург полетело донесение об этом. Правда, сам Рутенберг был заслонен в нем тем, что информатор осознавал как некое новое явление в западноевропейской буржуазной прессе: предоставление ею своих страниц русским революционерам.
<…> До последних лет, – говорилось в донесении, – русские революционеры совершенно не имели доступа в буржуазную прессу, и только в редких случаях им удавалось помещать свои статьи в социалистических органах; в настоящее же время буржуазные газеты помещают все статьи революционеров, дискредитирующие русское правительство, что делается ими несомненно с целью добиться от России, для прекращения этой компании, известной ежегодной субсидии.
Против этого зла правительству необходимо неотложно принять серьезные меры с целью прекратить в западноевропейской прессе революционную пропаганду, что потребует, конечно, со стороны правительства некоторого расхода, размер коего я не берусь определить; вполне уверен, что найти подходящее лицо, которому можно поручить вести в заграничной прессе это дело, будет не трудно <…>28
В связи с внезапным потрясением русской политической жизни – раскрытием провокаторской роли Азефа Рутенберг сразу снесся с Горьким и посвятил его в свои новые настроения и планы. Именно после получения его письма Горький 25 января 1909 г. адресовал Ладыжникову приводившуюся выше фразу о том, что «дело Азева должно разгореться в большой скандалище». 26 января Рутенберг вновь писал Савинкову:
Жаль лишь многое и многих. Душевно, глубоко жаль; и тех, кто объявляет, и тех, кого объявляют провокаторами. Тема, впрочем, сложная для письменного изложения29.
С разоблачением Азефа в «деле Рутенберга» началась новая эпоха: эсеровский ЦК был вынужден начать процесс «наведения мостов». Правда, произошло это скорее всего под нажимом Рутенберга, вознамерившегося – теперь уже беспрепятственно и открыто – обнародовать все имеющиеся в его распоряжении материалы. Текст рутенберговского заявления в ЦК, датированный 18/31 января 1909 г., был опубликован в «Знамени труда» (1909. № 15. Февраль. С. 19–20), главном печатном органе эсеровской партии (полностью приведен в Приложении И. 4). Отправляя его на предварительный просмотр Савинкову, Рутенберг писал (RA, копия):
31/1 <1>909
Дорогой Борис!
Посылаю тебе текст моего заявления о деле Г<апона>. Верни мне его с твоими пометками не позже среды до 8-ми часов вечера, лучше во вторник, заказным экспрессом. Рад буду всякому замечанию Л.Э. <Шишко> или М.А. <Натансона> (как частных лиц, конечно), если ты захочешь и сможешь это сделать в указанный срок. Зачеркнутая фраза: Так или иначе в четверг отправляю текст в печать.>
3 февраля Савинков отвечал ему (RA; опубликовано в ДГ: 109, за исключением двух последних фраз):
Дорогой Петр,
вчера получил Твое письмо.
1) ЦК хотя и скомпрометирован, но существует, а пока он существует, мне кажется, без его разрешения печатать по делу Г<апона> ничего нельзя, опираясь на уже состоявшееся между ЦК и тобою по этому поводу соглашение. Поэтому, по-моему, рукопись нужно отослать для прочтения официального в ЦК.
2) В такой тяжкий для партии момент, как теперь, мне думается, твое сообщение, содержащее упреки по адресу ЦК, даже если бы эти упреки были справедливы, – напечатано быть не должно. Оно внесет в уже существующее междуусобие еще один повод.
3) Упреки твои, по-моему, не совсем справедливы. Если Азев обманул в этом деле и тебя, и нас (а теперь ясно, почему это было в его интересах), то из этого не следует еще, что ЦК как целое давал санкцию устранения одного Г<апона> без Р<ачковского>. Наоборот, я утверждаю и могу свидетельствовать, где и когда угодно, что ЦК такой санкции не давал, что для него убийство одного Г<апона> было неожиданностью, им не одобренною, что Ты о таковом мнении ЦК знал. Это не исключает возможность обмана Тебя Азевым, заявление, напр<имер> Азева, что ЦК переменил мнение, или попустительства Азева, что равнялось разрешению и т. п. Но тогда виноват Азев, а не ЦК. Из Твоего же сообщения можно легко вывести другое, – неправильное, – заключение, что ЦК играет с Тобою недостойную игру в прятки.
Вот что я думаю о Твоем сообщении и хочу верить, что Ты посчитаешься с этим мнением.
Л.Э. <Шишко> и М.А. <Натансону> я не успел переслать Твое письмо, и они его не видели: исполняю точно Твою просьбу – высылаю Тебе обратно письмо сегодня.
Крепко целую Тебя и надеюсь, что все недоразумения скоро разрешатся.
Твой Павел.
Ясно сознавая, что «недоразумения» сами собой не разрешатся, ЦК направил Рутенбергу примирительное письмо (рукой последнего на нем проставлена дата: «Получено 25/ 2 <1>909»), в котором, несмотря на ряд признаний, чувствовался все тот же лукавый уход от ответственности и та же неискренность, что и во всей предыдущей его политике по отношению к Рутенбергу (RA; приведено в ДГ: 111-12)30:
ЦК П<артии> С<оциалистов>-Р<еволюционеров>, подтверждая существо изложенного в этом письме, может сообщить следующее:
1) Член партии П. Рутенберг действительно докладывал ЦК о разговорах с ним Г. Гапона, из которых совершенно выяснился характер связей последнего с Рачковским и др<угими> агентами политического сыска.
2) Верность сообщенных П. Рутенбергом данных подтверждается и последующими сведениями о сношениях Гапона с полицией до и после 9 января, полученными из других достоверных источников.
3) Первый доклад П. Рутенберга о провокаторских попытках Гапона был сделан в присутствии представителя Б О двум членам ЦК, причем П. Рутенберг, настойчиво поддержанный представителем БО, предлагал поручить ему убийство Гапона; члены же ЦК (и в числе их Азеф) стали на ту точку зрения, что при невыясненности личности Гапона для общества и при слепой вере в него значительной части рабочих такой акт мог бы вызвать множество совершенно нежелательных последствий, кривотолков и раздоров между рабочими с<оциал>-р<еволюционер>ами и рабочими-гапоновцами. В итоге продолжительных споров именем ЦК<омите>та оба наличных его члена в присутствии П. Рутенберга взяли на свою ответственность следующее разрешение вопроса: отклонить убийство одного Гапона; разрешить только террористический акт против Рачковского и Гапона вместе во время одного из их конспиративных свиданий; исполнение акта должен был взять на себя П. Рутенберг.
4) Один из присутствующих членов ЦК (не Азеф) взял на себя немедленно сообщить это постановление остальным членам ЦК<омите>та, которыми оно также было санкционировано.
5) Все технически деловые сношения по выполнению данного постановления П. Рутенберг вел с Азефом и, конечно, не имел тогда оснований усомниться в том, что Азеф является верным выразителем решений ЦК.
6) Ввиду отнаружившейся ныне общей роли Азефа ЦК не имеет никаких оснований сомневаться в верности заявлений П. Рутенберга, что в своих переговорах с ним о практическом выполнении намеченного плана Азеф допустил – вопреки постановлению ЦК, в котором сам принимал участие, – и убийство одного Гапона. По указанию П. Рутенберга, на лиц, с которыми Азеф вел переговоры об участии в убийстве одного Гапона, ЦК<омите>том в настоящее время проводится необходимое расследование31, результаты которого будут своевременно опубликованы. То же относится и к указанию П. Рутенберга на лицо, чрез которое Азеф был извещен за два или три дня о подготовлении убийства Гапона в Озерках.
7) При наличности такого рода роли Азефа безукоризненность поведения П. Рутенберга, в смысле соблюдения им партийной дисциплины, не подлежит сомнению и не согласный с партийным решением результат предприятия ложится на ответственность Азефа.
8) Вплоть до смерти Гапона последним известием, которое ЦК имел об этом деле, было сообщение, что П. Рутенберг отказывается от продолжения дела и уезжает за границу, что развязывало руки ЦК<омите>ту и дало ему возможность придать всему делу иное направление, приняв участие в организации общественного суда над Гапоном, суда, в распоряжение которого ЦК полагает передать и показания П. Рутенберга.