В упоминавшейся выше статье «Наш следующий шаг» Рутенберг выражал уверенность, что Февральская революция, освободившая русское еврейство, «освободит и евреев, находящихся под влиянием России». Через две недели, 15 апреля 1917 г., в написанной вместе с X. Житловским телеграмме, отправленной на имя А.Ф. Керенского, он поддержал консолидацию сил, которые, боясь раскола международного антигерманского альянса, выступили против сепаратного мира России с немцами. В этой телеграмме содержалось обращение к «бабушке русской революции» Е. Брешко-Брешковской приложить все силы, чтобы воспрепятствовать попыткам установления такого мира (Szajkowski 1972-74,1: 553).

Любопытно, что на массовом митинге в Медисон-сквер-гар-ден, состоявшемся 7 июля 1917 г., Рутенберг выступал уже не как член Бюро национально-социалистической пропаганды, а как представитель партии социалистов-революционеров. Дымов, освещавший этот митинг, писал в своем репортаже, опубликованном в нью-йоркском «Русском слове»:

Митинг, описываемый Дымовым, был посвящен встрече делегации, которую Временное правительство направило в июне 1917 г. в США. Такие делегации, уже посланные в страны коалиции – Англию, Францию и Италию, должны были служить укреплению дружественных связей между этими странами. Делегацию в Америку возглавил Б.А. Бахметев, вскоре назначенный послом в эту страну. Она была принята на государственном уровне – 6 июля в Карнеги-холле выступил экс-президент Т. Рузвельт, а на следующий день состоялся упомянутый митинг, организованный лейбористским движением США в честь русской революции. На митинге, кроме упомянутого Рутенберга, выступили: А. Каган, представлявший еврейских рабочих Америки, М. Гуревич – от Бунда, С. Ингерман – от российских социал-демократов и др. (Szajkowski 1972-74,1:129)²².

Уже после отъезда Рутенберга из США в «Русском слове» (от 15 и 16 августа 1917 г.) была напечатана его статья «Революция в России», написанная в противовес тем материалам в американской прессе, где прослеживалась тенденция «скомпрометировать русскую революцию, представить ее бессильной анархией». Рутенберговская статья носила разъяснительный для русскоязычной американской публики характер – в ней определялись цели, задачи и политическое значение русской революции, давался аналитический разбор ее основных экономических факторов, причин и следствий, действующих сил и их социально-классового противостояния, говорилось о перспективах. При всей публицистической обтекаемости статьи чувствовалось, что писал ее человек, владеющий предметом и сознающий цели, ради которых он взял в руки перо (полностью приведена в Приложении VI).

Русская революция, – писал Рутенберг в заключение, – освободила от политического рабства все народы великой России. В политической свободе все одинаково заинтересованы, все одинаково желают защитить ее.

11 июля 1917 г. Рутенберг отплыл из Нью-Йорка, держа путь на восток, в Россию. Думалось ли тогда о том, что не пройдет и пяти лет, и в марте 1922 г. он вновь приплывет в Америку – для решения совершенно других вопросов, крайне далеких теперь уже от российской революции: сбора средств на строительство гидроэлектростанции в Эрец-Исраэль. Но до этой новой метаморфозы должны были произойти многие драматические события и в мировой истории, и в частной биографии самого Рутенберга.

Знакомства и связи, приобретенные в США, во влиятельных американо-еврейских кругах, будут помогать ему в дальнейшей жизни. Об этом у нас еще будет идти речь, сейчас только одна иллюстрация, взятая из перспективы.

Уже живя в Палестине, Рутенберг обратился к редактору нью-йоркской идишской газеты «Vorwerts»²³ Абраму Кагану (1860–1951), бежавшему когда-то из России от погромов, однако навсегда сохранившему интерес к тому, что там происходило²⁴. Рутенберг просил помочь устроить в Америке известного виолончелиста Иосифа Пресса (1881–1924), бывшего профессора Петроградской консерватории, одного из братьев Пресс, составлявших когда-то – вместе со старшим братом Михаилом (скрипка) и его женой, Верой Мауриной-Пресс (фортепиано), – знаменитое «Русское трио» (см. о нем: Лоран, Гуревич 1998: 329-48).

Рутенберг однажды уже помог И. Прессу: вместе с семьей тот был пассажиром парохода «Кавказ», который отплыл в апреле 1919 г. от берегов Одессы и комплектованием которого, по крайней мере частичным, занимался Петр Моисеевич. После этого Рутенберг встретил И. Пресса в эмиграции в Париже и, отметив для себя бедственное положение, в котором оказался одаренный музыкант, 12 сентября 1920 г. писал Кагану (.RA, копия):

Не беремся утверждать, сыграло ли свою роль это рутенберговское обращение, но только через год Пресс отправился в Америку, где и поселился.

Суждение Ш. Каца, вынесенное в эпиграф данной главы, в каком-то смысле отражало отношение к Рутенбергу сторонников Жаботинского, во всяком случае их определенной части. Однако и противоположный, левый лагерь, в лице, скажем, Вейцма-на, не скрывал своего, мягко говоря, изумления перед его странными политическими метаниями:

Нельзя не согласиться с тем и с другим в том, что чисто внешне политическая жизнь Рутенберга походила на лыжный слалом или цепь метаморфоз, причем каждый новый поворот или очередное видопревращение оказывались изломанней и круче предыдущего. Отсюда – неизбежные парадоксы и резкость «монтажных стыков» в «кинематографической ленте» его биографии. Например, после приезда в Россию, насколько нам известно, Рутенберг никаким образом не касался темы Еврейского легиона, которая продолжала оставаться актуальной в то время и в том месте, где он находился. Организацией еврейских военных формирований в Петрограде, и именно во время, совпавшее с возвращением туда Рутенберга, занимался И. Трумпельдор, как и он, настроенный резко оппозиционно по отношению к большевикам²⁸ (о нереализованном замысле создания отряда из русских евреев и переброски его на Кавказский фронт с дальнейшим продвижением в Палестину см. в опубликованных нами воспоминаниях Я. Вейншала – Вейншал 2002: 50-4). Однако идея Еврейского легиона, в разных видах уже воплощенная, отходила перед Рутенбергом на задний план, уступая место куда более грандиозному и дерзновенному в его глазах проекту – дарования свободы и равенства евреям России. Его, без сомнения, уже увлекла та цепная реакция, которая должна была за этим последовать. Идеал революционера-социалиста и еврейского общественного деятеля сливались в этой новой исторической перспективе воедино, и, скажем так, более крупная задача заслоняла задачу более узкую и более частную. В этом была своя объективно-политическая логика и свой субъективно-психологический резон.