— Неблагодарная женщина! Ты же была никем! Дочь горничной — чуть лучше, чем дворовая девка!

Последние слова он будто бы выплюнул, и мать вздрогнула всем телом, как будто ее ударили. Он вдруг распрямилась и резко подняла голову.

— Не смей так говорить, — тихо, но твердо сказала она. Воздух вокруг нее будто сковало льдом, а Марку захотелось забиться куда-то подальше. Он еще никогда не видел мать разгневанной. — Не смей оскорблять мою мать!

Голос ее повис звенящим эхом под сводами дома. Все вокруг будто замерло, и Марку вдруг пришла мысль о часах: а не могут ли они сами остановиться? Или того лучше — пойти назад? И всей этой сцены попросту бы не было! Радость, охватившая его, вмиг померкла, потому что отец вдруг завопил:

— Убирайся отсюда немедленно! И бастарда своего забери! Он мне никто, поняла! Никто!

Резко развернувшись, мать схватила Марка за руку, больно впившись ногтями в запястье, и поволокла за собой на улицу. Снаружи серое небо отливало свинцом, холодными плетьми хлестал дождь. На подъездной дорожке их уже ждала телега, запряженная клячей. Марк замер на крыльце и во все глаза уставился на телегу. Жгучее чувство стыда сковало внутренности.

— Мы что, должны ехать на этом?

Мать, будто и не заметившая его заминки, гордо подошла к телеге и уселась на козлы. Платье ее уже наполовину промокло, длинные волосы нещадно трепал ветер. Она повернулась лицом к дому. Затем строго посмотрела на сына, и тот понял, что его мнение мало кого волнует. Сбежав со ступенек, он забрался на место рядом с матерью и оглянулся на поклажу: холщовые мешки лежали на пожухлой соломе, а среди них валялось несколько книг и кое-что из кухонной утвари. О материнских драгоценностях не было и речи, равно как и об игрушках Марка. Мальчик почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он повернулся к дому и привычным взглядом скользнул по окнам второго этажа — там, из окна его комнаты, за ними следило чье-то бледное лицо. Показав ему язык, Марк прижался к матери.

— Они еще пожалеют об этом, — прошептал он.

Она не ответила.

Все снова переменилось. Теперь уже Марк, немного повзрослевший и явно обнищавший, судя по потрепанной одежде, среди ночи крался по проселочной дороге. Где-то лаяли собаки, а сам он только что нечаянно вспугнул ворону, разразившуюся громким пронзительным карканьем. Марк испуганно отпрянул и поспешил спрятаться за ближайший фонарь, но никто на улице так и не появился. Глубоко вздохнув и посчитав про себя до пяти, он двинулся дальше.

Особняк Марк знал как свои пять пальцев: все входы и выходы он обследовал, едва научился ходить. Часто по ночам, когда ему не спалось, он убегал из дома на улицу, чтобы поваляться на берегу пруда в тени развесистой ивы и полюбоваться звездами. Ни разу его не поймали, чем он очень гордился. Но много ли изменилось за время его отсутствия?

На свой страх и риск он решил пробраться через кухню — так быстрее было дойти до кабинета мэра, в котором хранились все важные вещи и документы. Из кухни прямо на второй этаж вела неприметная лестница, по которой мало кто ходил из-за ее крутизны и ветхости, но Марка это не смущало. Дверь черного входа оказалась открыта, и он легко проскользнул сперва на кухню, а потом и на лестницу. Одна из ступенек протяжно и жалостно скрипнула, но Марк уже взлетел на площадку и скрылся за дверью кабинета.

В комнате было темно и пахло пылью. Тусклый лунный свет освещал широкий дубовый стол, на котором аккуратно по стопочкам были разложены бумаги, на стенах висели картины, а у левой стены возвышался книжный шкаф, заслонявший небольшое бюро, ключ от которого мэр всегда носил с собой. Марк первым делом бросился к бюро, и оно — о чудо! — было открыто. Но в нем ничего, кроме пачки перевязанных лентой писем, не было. Марк взял эту пачку, повертел в руках и положил обратно — из-за тусклого света их вряд ли можно было прочитать.

В ящиках стола тоже ничего не оказалось. Марк перерыл все бумаги вдоль и поперек, но так и не обнаружил того, что нужно. Открыв нижний ящик, он вдруг наткнулся на синий свиток бумаги. Осторожно взяв его, Марк развернул документ и увидел большие черные буквы:

ЗАВЕЩАНИЕ

Марк понимал, что едва ли найдет там свое имя, но слабая надежда, как искра, блеснула в нем, и он повернулся к окну, чтобы прочитать…

— Тебя там нет.

Голос был ровный и холодный, но Марк едва не подскочил. В дверях стоял высокий тонкий юноша с длинными белыми волосами. Глаза его настолько светлые, что казались почти полностью белыми, сверлили Марка.

— Доброй ночи, Филипп.

— Не могу сказать, что рад тебя видеть, братец.

Между ними повисло напряженное молчание. Марк аккуратно свернул завещание и положил обратно в ящик.

— Что ты тут делаешь? — надменно спросил Филипп. — Отец ясно дал понять, что тебе не рады.

— Пришел потолковать с батюшкой, — весело ответил Марк. — Видишь ли, хочу позаимствовать одну безделушку.

— Не эту ли? — Филипп небрежно вытянул вперед руку, и вдоль его пальцев заструилась серебряная цепочка, на которой висел небольшой темный ключ.

— Откуда ты…

— Знаю? — юноша откинул назад свои длинные волосы и сделал шаг в сторону Марка. Тот сделал шаг назад. Филипп усмехнулся. — Я слышал, что случилось, и предполагал, что ты можешь появиться. Она же всегда тебе рассказывала эти глупые байки про часы.

— Это не байки, — Марк насупился, как ребенок. — Отдай мне ключ.

— Возьми, — Филипп равнодушно пожал плечами. — Обещай мне только никогда не появляться здесь.

— Думаешь, я тоскую по этому месту? — спросил Марк с вызовом, стремительно пересекая кабинет и выхватывая ключ у брата. — Надеюсь, что мне никогда больше не придется прийти сюда.

— Я тоже, — кивнул Филипп, провожая Марка взглядом за дверь. — Только часы не ходят назад, Марк. И не воскрешают мертвых.

Но тот уже ничего не слышал, пропадая в темноте ночи.

Картина снова изменилась. Марк видел ту же самую ночь, но он уже выходил из маленькой темной двери в подножии белой башни. Руки его были изрезаны, лицо покрыто дорожками от высохших слез. Серебряная цепочка обвивала шею, а на ней болтался злосчастный ключ. Марк сел под циферблатом, прислонившись к стене башни, и смотрел в небо. У него ничего не вышло.

— Привет, — сказал тонкий голос прямо у него над ухом.

Марк повернул голову и наткнулся на девочку лет шести. Она смотрела на него с любопытством, как на диковинную зверушку.

— Привет, — буркнул он.

— А почему ты плачешь?

Марк вытер кулаком покатившуюся слезу со щеки и отвернулся.

— Я не плачу.

Девочка присела рядом с ним на корточки и сказала:

— Время, как птица, может больно клюнуть, но улетит еще быстрее. Так всегда отец говорил.

Марк повернулся к ней и внимательно посмотрел в ее круглое лицо, которое было слишком близко к нему:

— Я Марк. А как тебя зовут?

— Клаудия, — она улыбнулась и протянула тонкую белую руку.

В тот же миг все вокруг закружилось, потемнело, и Марк провалился в пустоту.

Зарисовка тринадцатая

Призрак

Ночь была тихой и безлунной. В открытые окна задувал свежий ночной ветер, едва приподымая края одеяла, свисающие с постели. Где-то далеко собаки облаивали то ли птиц, то ли заплутавших прохожих, но звуки те были не громче стрекота сверчков под потолком. Люси мирно спала и видела цветные сны.

Вдруг в комнате резко похолодало, но девочка только плотнее закуталась в одеяло, хотя изо рта у нее шел пар. Поежившись, она спала все так же сладко, как и пару мгновений назад.

В окно медленно вплыла белая фигура. Она выглядела как девушка со спутанными темными волосами в длинном белом платье. Лицо ее скрывалось за космами, она то ли что-то шептала себе под нос, то ли смеялась, и от этих звуков в комнате будто стало еще холоднее. Но девочка еще спала, отвернувшись от окна и укрывшись одеялом с головой. Фигура подплыла к постели, склонилась над силуэтом Люси под одеялом и прошептала: «Уходи».