Полгода спустя я начала волноваться. Беспричинные приступы паники и беспокойства приходили внезапно, и порой я даже не отдавала себе отчет в действиях. Однажды я отхлестала по щекам экономку, которая нечаянно разбила вазу, но совершенно этого не помнила. Я кричала на слуг, но спустя пару минут забывала, что же меня так злило. И постоянное гнетущее чувство не давало мне покоя. Будто что-то страшное и необъятное надвигается на меня и мою семью. Я советовалась с доктором, с мужем, но они либо разводили руками, либо разговаривали со мной, как с сумасшедшей. После нескольких припадков слуги начали избегать меня, и в итоге я перестала покидать своих покоев в южном крыле поместья.

Надо заметить, что еще в мой самый первый день особняк показался мне довольно жутким местом. Постепенно я пыталась привнести сюда хоть немного уюта, но все равно оставались места, недосягаемые для меня. К примеру, библиотека на втором этаже. Не знаю, сохранилась ли она, но я только несколько раз смогла переступить ее порог. Один из таких случаев произошел в дождливую осеннюю ночь. Я помню, как ярко сверкали молнии, освещая корешки незнакомых мне книг, а за большими окнами бушевала гроза. Весь дом мирно спал, и только я, как привидение, бродила по его коридорам.

Я долго бродила между полок, перебирая книги из самых разных областей: религия, история, математика, философия. Были книги на латыни, греческом и даже написанные рунами. Увлекшись, я не заметила, как ушла в самое сердце огромной комнаты и внезапно наткнулась на решетчатую дверь. Она была приоткрыта, и даже несколько свечей тускло мерцали в глубине. Любопытство толкало меня вперед, и я вошла. Там была всего лишь одна книжная полка и стол, на котором оплывали свечи. Я взглянула на корешки книг: они сплошь были покрыты какой-то черной материей, а надписи были либо на латыни, либо на каком-то неизвестном мне языке. Одна из них стояла с краю, и я смогла прочесть заголовок. Это был «Молот ведьм» — одна из самых страшных и известных книг о том, как распознать ведьму и избавиться от нее. Не знаю отчего, но в тот момент меня охватил дикий, животный страх. Как будто меня застали на месте преступления, уличили в чем-то недостойном, постыдном. Тогда я еще не знала, кто я и какой силой обладаю, но, думаю, это знание всегда жило где-то глубоко внутри меня.

Из библиотеки я сбежала и постаралась забыть эту жуткую комнату, но любопытство жгло меня изнутри. В один из вечеров, не выдержав, я расспросила горничную, но она ничего не знала о прошлом семьи моего мужа. Тогда я нашла нашего престарелого подслеповатого дворецкого, который знал больше тайн, чем хранится в Ватикане. Он рассказал, что хозяева были очень набожными и уважаемыми людьми, но сын не разделял их рвений на поприще веры, и это, почему-то меня успокоило.

Но мои ночные блуждания не прекратились. Когда все верхние этажи были исследованы, я направилась вниз, к погребам и подвалам. Не знаю, зачем я это делала, но мне было тоскливо и одиноко, муж считал меня немного помешанной, а в одиночестве я начинала переживать за ребенка. Мне то и дело казалось, что все происходящее — одна большая ошибка, а материнство для меня — недостижимая мечта. Только бесконечные блуждания отвлекали от холода и пустоты ночей в особняке, который мне всегда казался чужим.

Вам уже нетрудно догадаться, что ждало меня в одну из ночных вылазок в подземелья. Я обнаружила пыточную, — Маргарита обвела комнату рукой Люси. — От шока и ужаса у меня перехватило дыхание. Я смотрела на инструменты и видела, как ими мучают людей, как разрывают плоть, вырывая признания в колдовстве и ереси. Я не знала, что ужаснее: сами пытки или то, что это происходило в подвалах здания, которое я называла домом. От потрясения у меня случился обморок, и очнулась я лишь на следующее утро в своей спальне. В кресле напротив кровати сидел мой муж, но в нем уже не осталось заботы и нежности. Он был зол. Она запретил мне покидать отведенное мне крыло, и уж тем более спускаться в подвалы. Не знаю, что им двигало: забота или страх раскрытия старых секретов, но я вновь ощутила себя той маленькой испуганной девочкой, какой была когда-то.

Теперь, без ночных путешествий, мои приступы стали острее и чаще. Доктор бывало проводил со мной дни и ночи, пуская кровь и мешая микстуры. Ничего не помогало, но время шло, и вскоре я должна была разрешиться от бремени. В одну из холодных зимних ночей я проснулась от резкой боли в животе. По ногам текло что-то теплое. Я открыла глаза и увидела перед собой лицо доктора — он был страшно напуган.

— Что с Вами? — спросила я.

Но он смотрел так, будто увидел призрака, и бормотал что-то себе под нос. Я посмотрела на его руки — они были все в крови, а правая сжимала длинную тонкую спицу.

— Вы… Вы… Я… Я думал, — бормотал он, и взгляд его становился полубезумным. — Я думал, Вы… Вы говорили, что задыхаетесь, что ребенок задыхается… И я… Не знаю, почему я… Будто кто-то управлял мной.

Резкая боль едва не переломила меня пополам. Что происходило внутри меня, что-то, названия чему я знать не хотела. Дальше все было, как в тумане, состоящем из боли и крови. А на следующий день мне сказали, что мой ребенок родился мертвый. Я в припадке кричала, что ребенок задыхается внутри меня, а доктор решил проткнуть спицей какой-то пузырь в утробе, и в итоге заколол младенца.

Целый месяц я не вставала с постели и не покидала комнату. Все было завешено черным: шторы, полог кровати, покрывало, мебель. Слуги приносили еду, выносили горшок, обтирали меня влажными полотенцами и поили микстурами. Я не была парализована — я просто потеряла желание жить. Фернан зашел лишь два раза: в то страшное утро и месяц спустя, когда сказал, что, если я не встану, он отвезет заказ гробовщику. И я поднялась, потому что мне рано было умирать.

С тех пор все изменилось: я стала живым призраком поместья даже в дневное время. Меня не замечали и обходили стороной, слуги боялись смотреть на меня, а муж старался ходить так по коридорам, чтобы не пересекаться со мной. Мы обедали и спали в разное время в разных комнатах. Мы не разговаривали. Иногда я начинала сомневаться, что это все не снится мне, а сама я не проснусь в родительском доме в своей детской комнате.

Из всех чувств во мне остались разочарование и злость. Как голодные собаки, они обгладывали мои кости, я не находила себе места, пытаясь избавиться от наваждений. Пару дней спустя мне донесли, что тот самый доктор слег со страшной болезнью: все его тело на глазах чернело и покрывалось волдырями, его мучила лихорадка, есть он не мог из-за сильной рвоты. Никто не знал, что это за болезнь, и доктор умер через два дня после этого рассказа. Признаться честно, я испытала что-то сродни ощущению свершившейся мести за своего погибшего ребенка, но не удовлетворение. Для удовлетворения этого было мало.

Но тогда мне было стыдно за свои мысли, стыдно и сейчас. Я не желала смерти, я просто хотела освободиться от гнета вины и нелюбви. Но после того случая все начало выходить из-под контроля: любое мое недовольство обрушивалось на людей приступом неизвестной болезни. Конюх, по неосторожности покалечивший мою любимую кобылу, слег через три дня. Горничная, разбившая любимый сервиз, подаренный родителями на свадьбу, заболела на следующий день и через неделю умерла. Штат прислуги пополнялся каждый месяц, но я не могла контролировать свою скопившуюся злобу. В итоге, я прогнала из своего крыла всех слуг и общалась лишь с дворецким и кухаркой, к которым не испытывала неприязни.

За закрытыми дверьми своих комнат я пыталась овладеть силой, которую послало мне небо. День за днем мне открывались новые возможности, я училась управлять предметами на расстоянии, стихиями, читать чужие мысли и вселять свой дух в другое тело. Книги открывали мне тайны трав и людских недугов, и я решила искупить свою вину. Мертвых вернуть нельзя, но я решила спасти живых. Те слуги, которым я еще могла довериться, собирали для меня травы, из которых я готовила настои, и относили их в город. Денег я не просила — было достаточно того, что я могла так помочь хоть кому-то. Первое время так и было, но потом я узнала, что существует жадность.