Мне очень жаль. Правда, мне очень жаль, — говорю я и ласково глажу ее по спине.

Как-то Люк рассказывал об одном из своих волков, который боялся грозы. Рассказывал, как тот еще волчонком забирался ему за пазуху, чтобы успокоиться. Но у него никогда не хватало времени узнать, что его дочь делает то же самое. В те ночи, когда молния разрезала желток луны, в те ночи, когда Люк баюкал испуганного волка, Кара забиралась ко мне в кровать и обнимала меня со спины — моллюск, благополучно переживший шторм.

Ты должна знать еще кое-что, — добавляю я. — Эдвард уехал потому, что хотел защитить тебя. Подумал, что если его не будет рядом, он не сможет рассказать, что видел, а сама ты никогда ничего не узнаешь.

Кара здоровой рукой обнимает меня за шею.

Мамочка, — шепчет она, — я должна...

Раздается стук в дверь, и помощник шерифа сообщает, что заседание вот-вот продолжится.

Кара, — спрашивает Циркония, — ты по-прежнему хочешь быть официальным опекуном отца?

Дочь отстраняется от меня.

Да.

В таком случае тебе нужно вернуться в игру, — прямо говорит Циркония. — Нужно, чтобы суд увидел, что ты уже достаточно взрослая и любишь отца несмотря ни на что. Несмотря на то, что он кадрит девушек за маминой спиной, на то, что ему придется каждые три часа менять подгузники. Или на то, что следующие десять лет он может провести в доме инвалидов.

Я касаюсь ее руки.

Ты действительно этого хочешь, Кара? Могут пройти годы, прежде чем он поправится. А возможно и никогда не поправится. Я знаю, отец хотел, чтобы ты поступила в колледж, нашла работу, создала семью, была счастлива. У тебя впереди целая жизнь!

Она вздергивает подбородок, глаза ее горят.

У него тоже!

Я сказала Цирконии и Каре, что посижу в комнате отдыха, прежде чем отправиться слушать показания Кары, но вместо этого ловлю себя на том, что покидаю здание суда и сворачиваю налево, на стоянку. Через двадцать минут я оказываюсь у Бересфордской больницы и на лифте поднимаюсь в реанимацию.

Люк лежит неподвижно, никаких видимых изменений его состояния нет, за исключением синяка возле катетера, который из фиолетового стал желтым в пятнышко.

Я придвигаю стул и пристально смотрю на бывшего мужа.

Когда он вернулся из леса, до появления репортеров, которые затянули его на орбиту славы, я изо всех сил пыталась помочь ему вновь стать человеком. Позволяла ему спать по тридцать часов кряду, готовила его любимые блюда, соскребала запекшуюся грязь с его спины. Я решила, что если сделаю вид, будто он вернулся к нормальной жизни, может быть, он и сам в это поверит.

Поэтому я стала повсюду возить его с собой. Везла его в школу забирать Кару, повезла в банк, хотя сама пользовалась банкоматом. Возила на почту и на заправку.

Я стала замечать, что вокруг Люка вьются женщины. Даже если он спал в машине, я выходила из химчистки и видела, что кто-то таращится на него в окно. У школы Кары незнакомые женщины в автомобилях сигналили до тех пор, пока он не махал рукой им в ответ. Я подшучивала над ним. «Перед тобой невозможно устоять, — говорила я. — Вспомни обо мне, когда будешь заводить гарем».

В то время я не понимала, что мои слова стали пророческими. Думала: «Кто из этих женщин станет мириться с тем, с чем мирюсь я за закрытыми дверями?» С мужчиной, который мог есть только грубые злаки, например картофельную муку или овсянку, — от остального его тошнило. Который по ночам так прикручивал термостат, что мы просыпались от холода. С мужчиной, которого я застала за тем, что он метит наш задний двор по периметру.

Однажды мы пошли в бакалейный магазин. В отделе овощей к нам подошла женщина с двумя дынями и спросила, какая, на взгляд Люка, спелее. Я увидела, как он улыбнулся и наклонился над дынями, так что его длинные волосы упали на лицо, словно завеса. Когда он выбрал дыню в правой руке, она чуть не лишилась сознания.

Через ряд женщина с ребенком в тележке магазина попросила его достать коробку с верхней полки. Люк согласился и, вытянувшись, расправил плечи, чтобы достать пасту для зубных протезов, которую, я уверена на сто процентов, она не собиралась покупать. Было интересно наблюдать, как этих незнакомых женщин, словно магнитом, тянет к моему мужу. Думаю, это была реакция на его крепкую фигуру, копну волос или феноменальную связь с волками. «Они знают, что я смогу их защитить, — абсолютно серьезно сказал он. — Это их и привлекает».

Но в ряду с банными принадлежностями Люк едва не погиб — у него закружилась голова, он занервничал от волны запахов, которые струились через упаковки и ранили его обоняние, и даже упал. «Все хорошо», — успокоила я его, помогла подняться и отвела в более безопасное место — рядом с хлопьями.

«Поверить не могу, — сказал он, зарываясь лицом мне в плечо. — Я могу голыми руками убить оленя, а пена для ванны — мой криптонит[17]».

«Это пройдет. Все изменится», — успокаивала я.

«Джорджи, — попросил Люк, — обещай, что ты останешься прежней».

Я смотрю на Люка, на восковую оболочку его кожи, на закрытые глаза, на рот, который едва сжимает дыхательную трубку. Бог, который снова стал смертным...

Я тянусь к его руке. Кожа сухая, как пергамент, и вялая. Я обхватываю его ладонь руками и прижимаю ее к щеке.

— Сукин ты сын... — говорю я.

Только одно может оторвать меня от волчьей семьи — это люди. Они явились в лице штатного журналиста «Юнион Лидер» в компании фотографа. Когда посетители Редмонда видели, как я общаюсь с волками, интерес ко мне возрастал, а с ним и число туристов, которые хотели увидеть меня собственными глазами. Каким-то образом обо мне прознала и крупнейшая газета Нью-Гэмпшира.

И тут не обошлось без иронии судьбы: именно так мы познакомились с Джорджи. Когда-то я бросил ради нее волков. Сейчас я собирался сделать то же самое ради журналистов. С каждым днем их становилось все больше, некоторые приходили с телевизионными камерами, и все хотели получить интервью у человека, который жил в лесу с волками. Кладен, Сиквла и Вазоли пугались и выказывали недовольство — и не беспричинно. Они легко читали знаки, которые посылали им люди: они что-то от меня хотят, они злые и эгоистичные. В дикой природе к любому из этих журналистов отнеслись бы как к хищнику: стая загрызла бы его, чтобы спасти одного из своих членов.

Но эта преданность семье взаимна, и я понимал, что не могу допустить, чтобы из-за меня пострадали другие волки. Поэтому я выходил из логова, и на меня тут же сыпались вопросы и вспышки фотоаппаратов.

«Вы на самом деле жили в лесу?»

«Что вы ели?»

«Вам было страшно?»

«Как вы пережили канадскую зиму?»

«Почему вы вернулись?»

Этого последнего вопроса я не переносил, потому что больше не принадлежал к миру людей. И хотя я мог бы вернуться в лес и попытаться воем определить местоположение своей стаи, не было никакой гарантии, что я ее найду и она примет меня назад.

До того как я начал оставаться на ночь в Редмонде с волками, однажды поздно вечером я неслышно проскользнул в дом и увидел, что в комнате Эдварда горит свет. Когда я открыл дверь, он поднял голову. В глазах его читался вызов: спросика меня, почему я не сплю? Но я не стал ничего спрашивать, потому что и сам не спал. Эдвард сидел, откинувшись на подушки, и читал. Я молчал, и он поднял книгу вверх.

— «Божественная комедия», — сказал он. — Данте. Я читаю об аде.

— А я в нем живу, — признался я.

— Я только на первом круге, — продолжал Эдвард. — Чистилище. Это не Небеса, но еще и не ад. Где-то посредине.

Я понял, что это мой новый адрес.

Я не мог быть вежливым. Не мог быть умным. Я с трудом вспоминал, как произносить слова, не говоря уже о том, чтобы оформить в предложения все то, чему я научился у волков. Нет смысла что-то узнавать о волках, если не можешь рассказать об этом людям, которым необходимы эти знания.