Куда ты их повезешь, сказал я.

Убирайся, сказал он.

Я понял, что этой партии мне не выиграть.

Вышел из комнаты, закрыв дверь, и оделся в прихожей.

Когда туда вышла Анна-Мария, я открыл дверь, подождал, пока она выйдет на улицу. И мы молча побрели ко мне домой.

…Через три месяца вернулась Алиса, и, не говоря ни слова, отправилась в ванную. Я помог Анне-Марии одеться, и вызвал такси. Она прижалась своей щекой к моей и попросила не провожать. Я с удовольствием согласился.

Когда в доме появилась Алиса, я почувствовал, что вернулся и сам дом.

Еще я понял, что не смогу жить с Анной-Марией. Она великолепно сосала, – и сосала мне все эти девяносто дней… я просто хватал ее за руку и валил на пол, как жертвенного быка, на колени, словно мстя Диего… после чего отпускал и она шла дальше, хлопотать по хозяйству, а я вновь ложился на диван… – но если тебя приводят в бешенство крошки, оставленные женщиной на столе, лучше поостеречься брать эту женщину в дом.

И дело вовсе не в том, что она, якобы, неряха.

Если тебя раздражают такие мелочи, ни о какой любви и речи быть не может.

Так что я облегченно вздохнул, провожая сестру Диего.

И понял, что снова наступила осень.

И, оставив Алису в ванной с утра, вышел на встречу с Лидой, гадая, насколько велик будет живот. Он, кстати, только появлялся, – а грудь наверняка стала еще больше, – так что я, предвкушая, не обратил внимания на наш обычный с Алисой скандал по телефону, и странные, так непохожие на мою жену угрозы… и вернулся домой лишь под вечер.

Где нашел Алису в луже блевотины и куче упаковок из под таблеток.

А дальше вы знаете. Вместо того, чтобы вызвать «скорую», я закрыл дверь, и поехал на свинг-вечеринку.

***

Распечатки телефонных переговоров в нашей банановой республике – и тут Диего оказался прав, а я в кои-то веки пожалел, что, в отличие от большинства моих соотечественников, не позаботился приобрести американский, на худой конец, европейский, паспорт, – оказалось проще простого. Помог один из коллег по позапрошлой жизни, отправленный в бессрочную отставку за связи с наркомафией, коррупцию, шантаж и тому подобные, противоречащие Кодексу журналиста, вещи. Об одной из них, – парня подставили, подсунув ему в качестве любовницы сотрудницу полиции, – он даже написал книгу, едва было не став писателем из Молдавии более известным, чем я.

Помню, меня это даже взволновало на какое-то время.

Сейчас, когда наши честолюбивые планы и замыслы давно уже истлели сгоревшей картофелиной, – которую бойскауты забыли в костре, – нас ничто не разъединяло. Мы иногда даже встречались, чтобы покряхтеть и поворковать про несправедливость книжного рынка. И пусть мне повезло чуть больше, я не обманывался.

Я сумел стать великим писателем, но не справился стать известным писателем.

Второе куда важнее первого. Ну, а журналистом я всегда был вообще никудышным. Так что, смирившись, позвонил ему и попросил помощи. А он помог, и спустя несколько дней после похорон и утомительных процедур в полиции – мне ничего не смогли предъявить, потому что я ничего и не делал и лишь осознание этого удержало меня от истерики, – я стоял на перекрестке в центре города и ветер рвал у меня из рук кипы бумаги с механического вида буквами, словно вышедшими из-под первых, старинных еще, принтеров.

Тренькнул телефон, и я, глянув на табло, не стал нажимать кнопку ответа.

Звонила Лида, которой мне нечего было пока сказать.

На похоронах она прислонилась ко мне и постояла, – словно на столб оперевшийся пьяница, – после чего прикоснулась черной вуалью щеки, и пропала где-то позади стройных рядов мужчин со скорбящими лицами. Как ни странно, проводить Алису пришли и многие женщины, хотя она органически не выносила их. Во время встреч моей жены с другими представительницами пола – если, конечно, речь шла не о самых сильных особях, вроде самой Алисы, – они вели себя, как масло и вода. Каждый отступал в свои пределы, и смешения не происходило. Нужно было быть мужчиной, чтобы Алисе по-настоящему раскрыла свои створки и дала вам пошариться в себе.

А душа Алисы, – как и полагается дочери матушки природы, – пряталась в самой, что ни на есть, пизде.

Диего, услышав это от меня, согласился, и постарался увести на кухню, где молчаливые стюарды разливали коньяк и водку, и джин, и ром, и все, что пожелает душа людей, пришедших выразить мне свои соболезнования. Я понял, что говорил чересчур громко. И вообще выпил. Диего согласился со мной в этом, и предложил взглянуть в окно. Мир прекрасен, амиго, сказал он, и в нем нужно остаться хотя бы ради Алисы, ради памяти. Он был грустен, мой фальшивый латиноамериканец, и напоминал не только афериста, пойманного агентами полиции – их в своих черных костюмах и очках напоминал каждый второй гость свадьбы, и судя по тому, как Диего испуганно оглядывался, среди них и правда могли оказаться легавые, – но и, как ни странно, настоящего латиноамериканца. Пусть и ряженного…. Но ведь даже настоящие латиноамериканцы в чем-то – ряженные.

Я выполнил просьбу Диего, и увидел в окне желтые листья. Значило ли это, что снова наступила осень, и если да, то куда делось лето? Диего успокоил меня, лето мы прожили, сказал он. Но будет еще зима и еще лето, шепнул он. Все вечно, все возрождается. Алиса тоже вернется. Может быть, она вырастет чудесной розой. Мы с Лидой посадим, сказал он вкрадчиво.

Значит, ты остаешься с Лидой, сказал я.

Ну, конечно, ответил он мягко, добавив, я ведь должен выручить друга в такую минуту. Я кивнул. Он и правда выручил меня, потому что я утратил всякий интерес к Лиде. Я понял, что огонь горел, лишь когда была Алиса, и я обманывал себя. Мне нужны были много женщин.

Но без Алисы мне не нужна была ни одна другая женщина.

И свинг, – на который мы возлагали столько надежд, – и адюльтер, который казался мне единственным возможным способом вырваться от Алисы, были всего лишь гарниром к основному блюду. Все это оказалось так… прямолинейно и просто, так примитивно… что я расхохотался под испуганными взглядами гостей и под утешительные похлопывания по спине и бормотание – «утомился… тяжело.. стресс… амиго… крепись…» – моего верного Санчо на этих похоронах, Диего. Задыхаясь от смеха, я объяснил причину внезапного веселья, и Диего осторожно хихикнул несколько раз.

Урок первого класса, сказал я.

Мойте руки перед едой, и цените то, что у вас есть, сказал я.

Амиго, сказал он, в жизни бывает всякое, и порой прямолинейные уроки оказываются настоящими свингами. Что, сказал я, встрепенувшись, как старая лошадь под звуки боевой трубы. Я знал, что эта лошадь – как и труба, – одна из самых затасканных метафор, которые только существуют в мировой литературе с появлением кавалерии и горнов. Но мне доставляло мучительное наслаждение употреблять ее после того, как я осознал, что не состоялся писателем. Эта метафора жгла мне тело, как вериги – протертую кожу. Оставалось лишь посыпать голову пеплом, что я и сделал.

Бедная моя несчастная Алиса, я не цени… пробормотал я.

Свинг, это такой удар, который идет издалека и кажется прямым, но достает сбоку, сказал Диего, и сказал это чуть испуганно.

Знакомая фраза, – произнесенная мной когда-то, а потом, без сомнения, подхваченная Алисой, – мелькнула рыжим хвостом под кустами моего одиночества, над бездной моего отчаяния.

Я в курсе, сказал я резко. Осталось узнать, откуда ты это узнал, тюфяк, сказал я, ведь ты в жизни не подходил близко к рингу, если не считать того раза, когда я взял вас с Лидой и Алисой на сентиментальную прогулку воспоминаний к моему старому залу. Это который теперь снесли, спросил он чуть испуганно. Неважно, рявкнул я. Она что, рассказывала тебе про это, спросил я. Про что, сказал он.

Не придуривайся, сказал я.