Пока Алоис Глуц и Альбрехт Феннлер подбирали формулировки, отбрасывали их и придумывали новые, казавшиеся им более удачными, Марк Феннлер стоял на взлетной полосе военного аэродрома в Маттене, под затянутым облаками небом Верхнего Зимменталя – вместе с шестьюдесятью тремя другими девятнадцатилетними рекрутами, которым тоже прислали повестки, – и чувствовал себя далеко не лучшим образом. Согласно алфавитному порядку он находился посреди полукруга, в центре которого стоял, громко и обрывочно вещая, надувшийся от важности служака.

Марк смотрел на окружавшие его лица. С кем-то его связывали общие воспоминания. О школе. О юности в Лауэнене. Он взглядывал лишь мельком. Поглубже засунув руки в карманы брюк, он думал о завернутых в фольгу сухарях. О морали и металле, о муштровке и маскировке. О запахе бензина и пота, строгой дисциплине, эротических журналах, скудной кормежке, тесных комнатах – обо всем, что он слышал о рекрутской школе.

Он увидел, как один из людей в форме подошел к концу полукруга. Ему вспомнилась Соня, его подруга, и Лайка, ее весьма подвижная собака, плоскомордая и настырно глядящая дамочка породы боксер, с которой они гуляли в любое время дня и ночи. Соня была невысоким, коротко стриженным и хорошо сложенным комочком энергии, чуть старше Марка, крайне любопытна и разговорчива. Сюда она приехала из Центральной Швейцарии, зимой работала инструктором по сноуборду, а летом прислуживала в отеле «Лауэнензе» и носила на шее акулий зуб.

Вместе с Соней и Лайкой Марк обошел всю Гельтентальскую долину, одолел Виспилеграт, поднялся на Хюэтунгель, принял душ под Тунгельбахским водопадом и забрался на Вильдштрубель.

Соня так же, как он, не понимала, зачем изобрели зонтики, сумочки и помаду, не церемонилась, если приходилось есть руками, и так же, как он, считала, что секс – нечто грубое, громкое и звериное, а значит, именно таким образом им и надо заниматься.

Прошлой зимой Соне во что бы то ни стало захотелось построить иглу и переночевать в нем. Летом она могла часами валяться на лугу и рисовать. Марку приходилось ждать, пока она не закончит рисунок, но тем сильнее он желал взглянуть на результат и узнать породившие его соображения. Эта девушка вдохновляла Марка. И хотя они проводили друг с другом уйму времени – прежде всего, летом, – он еще ни разу не брал ее с собой на двор в Нижнем Луимосе. У него не было ни малейшего желания показывать ее своим родителям. И вообще с родителями ему хотелось иметь как можно меньше общего.

Он думал о Соне, о театре, к которому прикипел душой. Думал о раздвоении личности. Один Марк стоял на аэродроме, думал о подружке и неважно себя чувствовал, другой Марк наблюдал за тем, как тот стоит, думает о подружке и неважно себя чувствует, и все это комментировал.

Пока человек в форме шаг за шагом продвигался вдоль строя, его коллега вырос в центре полукруга и объявил, как будет проходить набор.

Марк вопрошал судьбу, почему она не устроила так, чтобы он опоздал, не посадила батарейки на часах, не задержала Бюхи, чтобы он не успел на поезд в Гштаде.

Военный, продвигавшийся по строю, подходил все ближе.

Марк снова подумал о театре. О друзьях во Фрибуре, с которыми он то и дело встречался, чтобы репетировать малоизвестную пьесу Беккета. Вспомнил о театральном училище в Тичино, куда ему так хотелось поступить. В августе, вместо рекрутской школы. Не забыл и о десяти тысячах франков за обучение, которые ему каким-то образом надо было раздобыть, чтобы воплотить эту мечту, эту иллюзию. Быть может, им даже не удастся поставить Беккета на сцене. Даже самой заштатной.

Перед ним еще оставались двое.

В последние месяцы Марк уделял театру много внимания – и все время откладывал вопрос, идти ли ему в армию или откосить, предъявив справку от психиатра. Перспектива пятнадцать недель заниматься не пойми чем, чтобы окончить рекрутскую школу, была не слишком заманчивой.И вот военный подошел к Марку. Взглянул ему в глаза, протянул руку. Марк не понял, вытащил правую руку из кармана, но потом сообразил, что офицер не собирается ее пожимать. Под испепеляющим взглядом до Марка наконец дошло: военный билет. Если он не ошибался, тот лежал на полу его комнаты среди писем, компакт-дисков, книг и театрального реквизита.

Строго взглянув на Марка Феннлера, военнослужащий отправил его домой. Нет билета, нет зачисления. Пусть возвращается через четыре недели.

Марк Феннлер не верил своим ушам. Он испытал громадное облегчение. Отсрочка на двадцать восемь дней. Двадцать восемь дней на то, чтобы подумать.

Толком не сообразив, что ему нужно, Марк уже сидел в скором поезде в Шпиц, где минувшим летом окончил гимназию, а спустя некоторое время, к собственному удивлению, стоял с оголенным торсом посреди Шпица на приеме у старого, спокойного врача, и жаловался на боли в спине.Врач осторожно привел спину Марка в вертикальное положение и велел молодому человеку не двигаться. Едва он надел на Марка свинцовый жилет и в белых сандалиях бесшумно вышел в соседнюю комнату, чтобы нажать на кнопку, как пациент сделал шаг на месте. Через пять минут врач предъявил ему рентгеновский снимок, на котором был ясно виден необычайно искривленный и больной позвоночник. Пораженный и полный сочувствия врач, отказывавшийся понимать, как такая серьезная проблема не была выявлена раньше, взял с Марка обещание, что тот обратится к своему врачу в Гштаде для проведения более тщательного обследования и начнет ходить к физиотерапевту. Он передал Марку снимок в желтом конверте и сказал, что надеется, военврачи больше не станут призывать его. Если возникнут вопросы, он готов ответить в любое время.

8

Через два дня Ник Штальдер за ужином зачитал остальным текст, опубликованный на основе письма Алоиса Глуца и Альбрехта Феннлера. С особенным оживлением Штальдер прочел то место, где говорилось, что акция по посылке лап строго порицается оберзимментальскими охотниками. В ответ Беньямин Геллерт лишь пожал плечами, а Штальдер заговорил о призрачной справедливости, добавив, что не удивится, если составители этого коммюнике и тот, кто прислал лапы, закадычные друзья.

Других отголосков случившегося в СМИ почти не было. Время от времени появлялось интервью с представителем властей или каким-нибудь охотником – тем же Алоисом Глуцем, президентом Кантонального комитета охотников. Потом о рысях замолчали – и на телевидении, и в печати.

В последующие дни и недели подопытные рыси, у которых начался период спаривания, привлекли внимание зоологов к более приятным вещам. В конце марта множество синих булавок вплотную приблизилось к красным: Юлиус Лен целую неделю пеленговал Раю и примкнувшего к ней Неро. Оба обитали на южных склонах позади Лауэнена, на Хольцерсфлуэ, по краю Шёнебодемедера и в Гельтентальской долине. Вино покинул Монтрё, чтобы присоединиться к Коре во фрибурской глубинке, Телль пожаловал в гости к Юле у горы Низен, повыше Виммиса. Балу, Блуждающее Яичко, отправился в Центральную Швейцарию и спустя десять дней вернулся обратно. Улиано Скафиди заметил Милу с самцом, на котором не было передатчика. А вот с Зико ясности не было. Хотя он и находился в зоне обитания Сабы, однако ни разу не был локализован рядом с нею и передвигался по довольно ограниченному пространству, в то время как остальные самцы отдалялись от самок и метили свою территорию, преодолевая немалые расстояния.

В целом, пеленгования давали повод надеяться на хороший приплод. Если самка в течение семидесяти дней, то есть до конца мая или начала июня будет обитать на том же месте – это верный признак того, что визит самца не оказался безрезультатным. Тогда в конце июня или начале июля зоологи отправятся искать место родов и снабдят малышей ушными метками.

Утопая в застегнутой куртке из гортекса, Юлиус Лен возвращался из Гильбахской долины в Адельбоден, располагавшийся в двух часах езды от Вайсенбаха, и поглядывал в зеркальце заднего вида на перевал Ханенмос, силуэт которого вырисовывался на фоне то серого, то голубого неба. Так или иначе, в долины приходила весна.