- Тебе, что, нравятся такие грудастые? - скривила губы Тася.

Тотчас взгляд Гриши невольно совершил автоматический нырок в область бюста графини. И тут же подскочил в область нимба над её светлой головой.

- В сорок пять баба ягодка опять?! - язвительно процедила ему в ухо Тася.

"ПОТРЯСАЮЩЕ! - воскликнул Гришин внутренний голос. - КАК?! Каким-таким образом уловила она мой интерес?! Я у Таси под микроскопом?! Точнее - под колпаком!"

Гриша напомнил ей шёпотом:

- Однажды и тебе стукнет сорок пять.

- А через четверть века, не хочеш-ш-шь?! - прошипела она.

- Уважаемые дамы и господа! - объявила через динамики старшая бортпроводница. - В полёте вам будет предложен горячий ужин. Меню для вас...

Григорий Иакович открыл глаза и посмотрел на часы: время гораздо больше подходило для сна, чем для пищеварительных процессов. За иллюминатором, далеко внизу, в ярком свете луны, застыла холмистая бесконечность ночных облаков.

- "Пусть снисходительно отнесутся к той, которой, может быть, непосильно было с юных лет нести на слабых плечах высокое назначение - быть женой гения..."

Грудной голос экскурсовода Анны Фёдоровны, завораживающий какими-то особыми живыми нотами, звучал в нём и сейчас, по прошествии десятилетий. Григорий Иакович улыбнулся.

- Подходит для эпитафии, не правда ли? Так вдова Льва Толстого написала на склоне лет о себе. Так и хочется добавить, "о себе, любимой". От старухи-жены бежит старик-муж, спасаясь от конфликта, который, за сорок восемь вместе прожитых лет стал многослоен, многогранен, многоголов, точно клубок ядовитых змей. Для старика это бегство окончилось смертью, для старухи - вселенским позором. В центр семейной драмы Толстых - скорее по неведению, чем по умыслу - иногда помещают издателя Черткова. Это неверно. Жизнь Льва Николаевича в течение самых последних пятнадцати лет была не то что отравлена, но искалечена волокитством - по-другому не скажешь - его супруги Софьи Андреевны за пианистом Сергеем Танеевым.

Все в автобусе ахнули, а мужики, похожие на отставников или начальников отдела техники безопасности, что сидели позади Гриши с Тасей, хором присвистнули:

- Ни ф-фига себе, сказал я себе!

- Танеев был младше Софьи Толстой на двенадцать лет. "Душа продолжает томиться, искать утешенья, новых ощущений совсем в других областях, чем те, в которых я жила при жизни моего милого мальчика. Куда меня вытолкнет, совсем не знаю" - пишет Софья Толстая Леонилле Анненковой в сентябре 1896-го. Год назад Толстые похоронили младшего из детей - семилетнего Ванечку. Лев Николаевич постарался отвлечь супругу от горестных переживаний, пригласив гостить на всё лето в Ясной своего друга литературоведа Николая Страхова, а также знакомого музыковеда и композитора Танеева. Благая цель была достигнута - Софья Андреевна отвлеклась, ожила, помолодела. Да так ожила, что стала к месту, и не к месту декламировать стихи:

О, как на склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней...".

Она собственноручно переписывает романс Танеева на слова Фета "Какое счастье - ночь и мы одни". Три года спустя, после начала её любовного томления, она пишет: "Чувствуется смутно, что не сыграна до конца роль наших отношений и что-то в будущем от них будет, что развяжет их так или иначе. Что именно - совсем не знаю". Со стороны графини это была окрашенная вожделением любовная охота, продолжавшаяся не месяцы, а годы. Софья Андреевна пишет: "болезненное чувство, когда от любви не освещается, а меркнет божий мир, когда это дурно, нельзя, а изменить нет сил". В общем, позаботился Лев Николаевич о жене. А был ли в чём-то виноват артист Танеев? Скорее нет, потому что "грешные" мысли у Софьи Андреевны появлялись раньше, за годы до того, как она стала их записывать. И её муж читал эти её мысли в её голове десятилетиями раньше. В 1887-м Толстой, как провидец своей собственной семейной драмы, начинает повесть "Крейцерова соната". Никакого Танеева ещё нет на горизонте, а жена пишет в дневнике "Грешные мысли меня мучают". Младший сыночек Ванечка ещё жив, и ещё только начинает лепетать первые слова, когда диавол нашёптывает мужней жене: "Не лучше ли бы было воспоминанья любви - хотя и преступной - теперешней пустоты, белизны совести". Она пишет это в свой дневник. Танеев не причём, виновата природа: "Душа ждала кого-нибудь. Пришла пора, она влюбилась". Сердце, отданное в юности мужу, она забрала обратно, чтобы отдать теперь... нет, пока ещё не любовнику, но возлюбленному. "...нам с С.И. не пришлось даже поговорить, и мы перекинулись несколькими фразами, нам одним понятными" - пишет в дневник жена Толстого в сентябре 1898. И вот, мать тринадцати детей и бабка семерых внуков добилась осуждения своей "привязанности" к Танееву со стороны дочерей и сыновей. Младшая дочь Толстых Александра вспоминала: "Чем больше я замечала особенное, преувеличенно-любовное отношение мама к Танееву, тем больше я его не любила..." "...конфузливо смеясь и потирая руки, появлялся Танеев. Он сидел весь вечер, иногда играя и с удовольствием поглощая зернистую икру и конфеты... Его грузная фигура, бабий смех, покрасневший кончик небольшого, аккуратного носа - все раздражало меня". А вот об увлечении супруги Толстого свидетельствует Анненкова: "Относительно Танеева Софья Андреевна говорила, что как жена, она верна Льву Николаевичу, но в чувствах своих она свободна и что она не может заставить себя любить или не любить, и прямо признавалась, что любит Танеева. Где Танеев в концерте, там и она. Рядилась для него, я не знаю как. Некоторое время она думала, что он ее любит, но потом убедилась, что нет. Он относился к ней весьма сдержанно, и видно было, что ему неловко. Лев Николаевич очень страдал... ему за нее... больно было. Ведь все тогда знали и говорили об этом". Влюблённость венчанной ему жены в того, кто гостил в их усадьбе по целому лету из года в год, была для него мучительна. Толстой принимал брак, как связь, которая соединяет навеки..."

- Хорошее дело "браком" не назовут! - вздохнул позади Гриши с Тасей один из дядек-отставников.

Экскурсовод Анна Фёдоровна продолжала:

- На пике страсти к Танееву Софья Андреевна пишет в дневнике: "Самая возвышенная любовь приводит к тому же - к желанию обладания и близости". На момент этой записи супруги Толстые прожили вместе 36 лет. Если же вернуться во времени назад, и открыть дневник девятнадцатилетней жены через год после свадьбы, вскоре после первых родов, мы прочтём: "Лева убийственный... Ничто не мило. Как собака, я привыкла к его ласкам - он охладел... Мне скучно, я одна, совсем одна... Я - удовлетворение, я - нянька, я - привычная мебель..." А спустя тридцать пять лет она пишет о муже так: "злые глаза, выражение лица страдающее и некрасивое", "с ним разговаривать никогда нельзя, он страшно раздражается, кричит".

На протяжении лета 1895-го года Лев Николаевич сдержанно наблюдает любовные заигрывания жены с гостем. В мае следующего года его дружеское расположение меняется: "Танеев противен мне своей самодовольной нравственной и (смешно сказать) эстетической настоящей, не внешней тупостью и его coq de village"ным положением у нас в доме" (положением деревенского петуха).

Теперь Танеев соперник, разрушающий одним только своим присутствием святое - семью. Объективно, он враг.

- А по рогам настучать музыкантишке этому он не мог?! - громко возмутился другой дядька-отставник.

Анна Фёдоровна с улыбкой спросила:

- А помните о непротивлении злу насилием? Толстой искренне стремится к вершине христианской любви. Летом 1896 года он пишет: "Любовь к врагам. Трудна она, редко удается... как и все вполне прекрасное. Но зато, какое счастье, когда достигаешь ее! Есть чудная сладость в этой любви, даже в предвкушении ее. И сладость эта как раз в обратном отношении привлекательности предмета любви". Неделю спустя следующая запись: "Всю ночь не спал. Сердце болит не переставая. Продолжаю страдать и не могу покорить себя Богу... Не овладел гордостью и возмущением и, не переставая, болею сердцем". Через четыре дня пишет: "Много еще страдал и боролся и не победил ни того, ни другого". На следующий день новая запись: "Сердце болит. Измучен... Надо терпеть унижение и быть добрым. Могу... Очень сердце болит. Не жалею себя, а ее". Проходит полгода, наступает зима, всё остаётся по-прежнему. "Отец, помоги мне!" - горячо молит душа христианина, которого чиновники в рясах уже скоро отлучат от церкви. Толстой пишет: "Особенно успокаивает - задача, экзамен смирения, унижения, совсем неожиданного, исключительного унижения. В кандалах, в остроге можно гордиться унижением, а тут только больно, если не принимать его, как посланное от Бога испытание". На следующий день, 21 декабря запись: "Не переставая болит сердце... Гадко, что хочется плакать над собой, над напрасно губимым остатком жизни. А может быть так надо. Даже наверное так надо". 12 января 1897 г. Толстой записывает: "Бывает в жизни у других хоть что-нибудь серьезное... ну, наука, служба, учительство, докторство, малые дети, не говорю уже заработок или служение ближним, а тут ничего, кроме игры, всякого рода жранья и старческой flirtation, или еще хуже. Отвратительно. Пишу с тем, чтобы знали хоть после моей смерти. Теперь же нельзя говорить. Хуже глухих - кричащие. Она больна, это правда, но болезнь-то такая, которую принимают за здоровье и поддерживают в ней, а не лечат. Что из этого выйдет, чем кончится?.. Не переставая молюсь, и осуждаю себя и молюсь. Помоги, как ты знаешь". Три дня спустя он пишет: "Почти всю ночь не спал, проснулся от того, что видел во сне все то же оскорбление. Сердце болит. Думал: все равно от чего-нибудь умирать надо. Не велит Бог умирать ради его дела, надо так глупо, слабо умирать от себя, из-за себя... Не только не жаль, но хочется уйти от этой скверной, унизительной жизни. Думал и особенно больно и нехорошо то, что после того, как я всем божеским: служением Богу жизнью, раздачей имения, уходом из семьи пожертвовал для того, чтобы не нарушить любовь, - вместо этой любви должен присутствовать при унизительном сумасшествии... Это скверные, слабые мысли. Хорошие мысли те, что это самое послано мне, это я должен нести, это самое нужно мне. Что это не должно, не может нарушать моей жизни служения Богу". Мысли о своевольной смерти заставляют его оставить привычку ходить на охоту, и он прячет ружьё. Месяц спустя он пишет: "Ни за поэтом, ни за живописцем не бегают так, как за актерами, главное, за музыкантом. Музыка производит прямо физическое действие, иногда острое, иногда хроническое". И через две недели новая запись: "Для твердости и спокойствия есть одно средство: любовь, любовь к врагам. Да, вот мне задалась эта задача с особенной, неожиданной стороны, и как плохо я сумел разрешить ее. Надо постараться". В разговорах и письмах Лев Николаевич увещевает жену прекратить, как он выражается, "наш грех". Но ничто не действует, бесстыдное поведение жены не заканчивается - она вновь приглашает Танеева в Ясную, и 3 июня 1897-го тот приезжает. А месяц спустя Толстой неожиданно узнает о новом приглашении женой своего возлюбленного в их дом...