- Так, зачем Толстой прибежал сюда, в монастырь, и не остался?

- Лев Николаевич намеревался о чём-то поговорить здесь со старцем Иосифом, да только поблуждал в задумчивости за монастырской рощей, возле скитов, но войти в хибарку и обратиться к старцу не решился.

- Почему? - стали допытываться экскурсанты.

- Теперь этого никто точно не знает.

- Так его ж отлучили от церкви! - вспомнил один из дядек, похожих на отставников. - Может, потому?

- А что он такого сделал? За что его отлучили?

Анна Фёдоровна поведала:

- Он заявил Синоду: "Я убедился, что учение Церкви есть теоретически коварная и вредная ложь, практически же - собрание самых грубых суеверий и колдовства, скрывающего совершенно весь смысл христианского учения".

Гриша бывал в церквях не раз, размышляя над увиденным, и сейчас, услышав мнение Толстого, подписался бы под каждым словом, из только что прозвучавших.

И тут экскурсанты вновь обернулись на голос.

- ВСЕ СИЛЫ АДА, ПО ОБЕТОВАНИЮ ГОСПОДНЮ, НЕ МОГЛИ ОДОЛЕТЬ ЦЕРКВИ СВЯТОЙ...

Голос принадлежал всё тому же бородатому оборванцу-страннику, который продолжил:

- ...и в наши дни, Божиим попущением, явился новый лжеучитель, граф Лев Толстой... Церковь не считает его своим членом и не может считать, ДОКОЛЕ ОН НЕ РАСКА-А-АЕТСЯ... Так обосновал Священный Синод отлучение Толстого. Членами Синода были митрополиты Антоний, Феогност, архиепископ Иероним, епископ Маркел и прочие. А в ночь после публикации Определения Синода, под самый рассвет, было митрополиту Антонию видение. Спаситель явился ему с нечесаными власами, босыми ногами в пыли, в рубище, в котором предстал впервые пред Пилатом, и рек: "Кого отлучаете, подписанты убогие? Он Четырнадцатый мой апостол и Пятый евангелист мой, и ближе мне, чем ваша вместе взятая шайка толстопузых чинуш от "Самой Правильной Церкви". А Антоний-то, возьми, да возрази Спасителю: "Кому Церковь не мать, - говорит, - тому, - говорит, - и Бог не Отец!"

- Юродивый! - зашептали в толпе. - Юродивый Христа ради...

Странник тряхнул космами и уронил голову на грудь.

- А Спаситель?! - спросил кто-то из экскурсантов или паломников. - ЧТО?!

Странник махнул рукой от себя, будто отгоняя нечисть, и сказал:

- Спаситель, молча, отошёл, ибо Самая Правильная Церковь всегда была слугою и рабыней светской власти, опорою кнута и угодницей деспотизма.

- А что ж ты сюда пришёл, коли Церковь тебе не гожа?! - язвительно прошамкала какая-то старуха.

- И Христос в храмы входил, - ответил юродивый, - ибо они - дом Отца и приют детей Его, а не дом невежд и догматиков.

- Это Виссарион, - зашептал кто-то из подошедших богомольцев. - Снова выпустили его, что ли?

- Говорят, он прозорливый, - шепнул ещё кто-то.

- Прозорливый, - отозвалось со всех сторон приглушённым эхом: - Прозорливый...

Одна благообразная мирянка - худощавая, светлоликая тётушка в белом платочке оказалась смелее других и обратилась к юродивому:

- Говорят, батюшка, ты прозорливый...

- Озорливый, милая, я. Озорливый...

- А скажи на милость, батюшка, что с нами будет?

Тот отстранил голову, будто рассматривая благообразную и, улыбаясь только глазами, пошутил:

- Можеть, мы поженимси, а можеть, повенчаемси... Мужа-то у тя давно нет.

Благообразная замотала головой:

- Я, батюшка, не про нас с тобой, а про всех. Что будет?

Юродивый тряхнул лохматой головой, закатил глаза, бельмами напугав стоявших вблизи, и изрёк:

- Когда Меченый придёт - будет Слово. И два слова, и миллион два слова. Когда Меченый уйдёт - треть царства пропадёт, ещё четверть отпадёт, да ещё осьмушка отвалится.

Богомолки вокруг, испуганно крестясь, забормотали:

- Свят! Свят!..

Юродивый вкатил глаза на место и, в свою очередь, спросил Благообразную:

- Звать тя, как, дщерь Божия?

- Валя.

Виссарион вновь встряхнул головой, повторил страшный трюк с закатыванием глаз, и выдал:

- В дому чадо недужное, а сама в дальних землях обретаесьси...

Теперь глаза Вали выкатились, она скрыла рот ладонями и выдохнула:

- Верно, батюшка! Давеча только вот из Иерусалима вернулась.

- Стало быть, - поднял брови Виссарион, - теперь ты - Валя Иерусалимская. И зачем, Валя, град святой посещала?

Богомолка открыла рот, но все пришедшие ей на язык "поклониться", "прикоснуться", "окунуться", "помолиться", "умилиться", вплоть до "покаяться" - столкнулись и застряли, как машины при аварии в туннеле. Валя застыла с открытым ртом.

Виссарион спросил:

- Заповедано ли Святым Евангелием паломничество во Святую землю?

Валя не знала и пожала плечами. Он сам ответил:

- НЕТ. Не сопряжены ли паломничества с мирскими искушениями и соблазнами во множестве?

Валя молчала, и он сказал:

- ДА. А где Господь войдёт в сердце скорее - в Иерусалиме, или где бескорыстно сотворяешь добро? Не в любом ли храме причастишься ты Тела Христова и Крови Христовой? Что ближе духу Божию - затворничество или праздно-любопытные вояжи? Не питаешь ли гордыню, фотографируясь у святыни, покупая магнитики? Не милее ли Христу видеть, как имение своё раздаёшь не отельерам, а нуждающимся? Святитель Григорий Нисский в четвёртом веке ещё заметил, что святость Иерусалима не отражается на тех, кто его посещает, ибо не умаляет в душах христиан ненависти и вражды. Сердце может жить своекорыстием и гордыней, а может - братскою любовию и добротой, и всё, что нужно к познанию Бога, в душе каждого уже есть...

Подошёл милиционер и толкнул юродивого костяшками кулака в плечо:

- Тебя снова выпустили, тунеядец?!

Странник жутко скрежетнул зубами, сильнее прежнего тряхнул головой, и тотчас в его лице произошла перемена, которую заметили все - его глаза наполнились молниями, и он продолжил говорить, только громче, сквозь пережатые судорогой челюсти:

- Молиться везде - всё равно! И в Иерусалиме ищут Христа только дяди и тёти, или никогда не носившие Его в груди своей, или потерявшие Его. Кто способен страдать при виде чужого страдания, кому тяжко зрелище угнетения чуждых себе потомков Адама,- тот носит Христа в груди своей, и тому незачем ходить в Иерусалим! Путь к Христу - путь освобождения от имущества и страстей...

- Виссарион Григорьевич! - стала просить юродивого Анна Фёдоровна: - пожалуйста, успокойтесь!

Подбежали двое в штатском. Шепнув что-то милиционеру, потребовали от юродивого:

- Гражданин Бесинский, пройдёмте в отделение!

Виссарион скрежетнул зубами страшнее прежнего и сорвался на горлобесие:

- В Иерусалиме ищут Христа ХАЛДЕИ, ГАВРИКИ, ЭКЗЕМПЛЯРЫ, ГУСИ, ЛЕМУРЫ, ГИББОНЫ, ПИТЕКАНТРОПЫ, ПАЛЕОАНТРОПЫ, ГОМИНИДЫ, ИНФУЗОРИИ, ОСОБИ, ЦАРИ ПРИРОДЫ, КАПУЦИНЫ, ОРГАНИЗМЫ, ДВУНОГИЕ, МОРДОФИЛИ, МОРДОПЛЯСИИ, ЧЁРТ ЕЩЁ ЗНАЕТ, КТО!.. ХРИСТОС ЗДЕСЬ! ВСЕГДА РЯДОМ! ВСЁ ВИДИТ! ВСЁ ЗНАЕТ!..

В уголках рта юродивого взбилась густая пена - начался припадок. Тася потянула Гришу за руку:

- Пошли отсюда!

Виссариона схватили за запястья и потащили. А он кричал:

- МЫ НЕМОЩНЫ, А ВЫ КРЕПКИ! ВЫ В СЛАВЕ, А МЫ В БЕСЧЕСТИИ! МЫ БЕЗУМНЫ ХРИСТА РАДИ, А ВЫ МУДРЫ ВО ХРИСТЕ! ПРОРОК ОСИЯ ВСТУПИЛ В БРАК С БЛУДНИЦЕЮ, ЧТОБЫ...

Дальше было невнятно - его волокли, затыкая рот.

- Борода апостольская, а усок-то диавольский! - прошипел кто-то из толпы ему вслед.

Все разбрелись. По дороге к автобусу взгляд Гриши случайно упёрся в глаза пожилой цыганки.

- Ты изменишь ход времени... - произнесла она, будто неожиданно для самой себя.

С неё словно сорвалась маска, и она, инстинктивно пряча настоящее лицо, отвернулась и в растерянности отошла.

Гриша подумал: "Я мечтаю создать хроноцапу - сердце Машины Времени. Неужели цыганкам, и вправду, открыто будущее?!"

- Желаете ягнятину, индейку, рыбу? Пожалуйста, для вас...

Это снова была стюардесса. Нерельман, вполне сытый мамиными голубцами, отказался.