- Бе-е-е-е! - не квохчет, а блеет Курочка. Она тоже видит.
И слышу странное подобие голосов. Это напоминает гвалт школьников на перемене и, одновременно с ним, гвалт торговок на рынке. И понимаю, что это не голоса - это мысли... Мысли окружающих! И ещё слышу стук "ТУК-ТУК". И голос - жизнерадостный, молодой, твёрдый:
- ТУК-ТУК! Кто в теремочке живёт?
- Я, Курочка Ряба, - отвечает Курочка. И хвалится: - Яички не простые, скорлупки золотые!
И я тоже представляюсь:
- Я, Бода, татальтик татьки. Татьки т объетками. А ты тто?..
- А я - Ось Вселенной с Маятниками Вселенной! Я теперь с вами в теремке буду жить. Можете звать меня по-домашнему просто - Fallos Sapiens. А ты, Бода, отныне не катальщик тачки с объедками! Теперь ты Хранитель Оси Вселенной и Маятников Вселенной! И мой лучший друг...
Нашатырь. Фу! Старшая сестра суёт мне в нос раствор аммиака, а миловидная самка-аллирог Ада обеими руками сжимает окаменевшую и обуглившуюся от убийственного электрического разряда Ось Вселенной. И зачарованно шепчет:
- Я ВИДЕЛА ФРАНЦУЗСКИЙ ПОЦЕЛУЙ... МОЛНИИ!
Доктор Лектор качает головой и объявляет мой диагноз:
- Перемежающийся острый приапизм.
От вверенных мне Маятников Вселенной - похожих сейчас на печёную в костре картошку - возносится чёрный дым. В палате запах жареного!
- "Шашлычок под коньячок - вкусно оч-чень!" - надо мной, напевая какую-то пошлятину, пританцовывает Трёхфаллый.
А Даня Дандан-Шардам облизывается на Аду:
- Какая дева! Меня мучает пол!
Он заходит Аде со стороны спины, приседает на корточки, лижет её взглядом снизу и приговаривает:
- Какой станок любви! Я думаю так: к гуманоидке надо подкатываться снизу. Гуманоидки это любят и только делают вид, что они этого не любят.
Он обращается к доктору и просит:
- Док, подскажите рифму к слову "конец"! Только чтобы не "венец"!..
- "В торец"! - зло отмахивается от него доктор.
- "Дворец"! - проявляет поэтические способности старшая сестра. И развивает их: - А во дворце - "ларец"!
Ада шепчет:
- "Наконец"...
- Наконец, наконец, дева... - бормочет Дандан-Шардам, записывая пальцем на своей ладони рифмы.
Доктор Лектор объявляет, что за политическую манифестацию все наказаны, поэтому после ужина всех привяжут к койкам и вырубят свет. Он велит Старшей впрыснуть мне какую-то дрянь, которая угомонит меня часов на пятнадцать. Последнее, что я чувствую - укол в глютеус. Последнее, что вижу - Старшая силой отрывает Аду от ещё дымящейся Оси Вселенной и за шкирку, волоком утаскивает её из палаты.
- Коод-кодэээ! - квохчет Курочка и подмигивает нам с Фаллосом Сапиенсом: - Знаете, кто мой петух?!
Мы пожимаем плечами, а она представляет нам:
- Товарищ Нинель!
И прищуривается:
- А яйца мы с ним поо по очереди будем высиживать! Жить теперь он будет у нас в теремке!
- Гутен морррген! - приветствует нас, как кукушка из часов, товарищ Нинель, высовывая лысую тыкву из вентиляционного окошка под крышей.
И они с Рябой принимаются квохтать хором:
- Коод-код-код-ко-да-а...
24. Холостяк ╧ 1═000 000═001
Григорию Иаковичу вспомнилось, как вернувшись вечером в город, они с Тасей спустились в метро и, не простившись, разобиженно разошлись по разным вагонам.
Прижав тогда лоб к стеклу, уставясь в бегущую грязно-чёрную ленту туннеля, Гриша будто стал пробуждаться: "Минутные вдрибадан-пьяные целовашки взасос на чужой кухне... - вот и вся прелюдия к совокуплению. ВОТ И ВСЁ, ЧТО БЫЛО! То есть, до того у нас с ней не было Ни Одной Минуты Общения! Трапеза за Новогодним столом? Тасю я там не заметил. Не она сидела справа, и не она сидела слева. Не было ни ухаживаний, ни волнений, ни томления, ни фантазий, ни грёз, ни, тем более, влюблённости! Не было к ней ни влечения, ни капли симпатии! Даже полкапли интереса, и то, не было! То есть, НИ-ЧЕ-ГО! НИ-ЧЕ-ГО-ШЕНЬ-КИ! А потом - "О, привет! А звать тя, Красна Девица, как?" Идиотство! Напился, и-и - пожалте бриться! Мошкой в паутину - БАЦ! ИДИОТ! Да! Это же не любовь! Просто, сексуальное партнёрство. Бывает... А теперь, вот, едем в разных вагонах до разных станций. Дуемся..."
Гриша вышел на платформу и в толпе пассажиров поднялся в переход между кольцевой и радиальной. Здесь какой-то хипарь, пока не засекли менты, бренчал на гитаре, исполняя набор слов собственного, похоже, сочинения. Редко кто из спешащих по переходу дядек и тётек бросал медный пятак ему в картонный стаканчик. В его песенке был припев:
Окольцованные птицы не свободны -
Под колпаком они у мюллеров летают,
И пока мюллеры за ними наблюдают,
Мгновенья мюллеров и птиц свистят и тают...
"Да, - отметил про себя Гриша, - вчера по телеку кино повторяли про разведчика Штирлица и гестаповца Мюллера".
Он прошёл было дальше. И вдруг, услышал внутри себя привычный голос Безмолвия: "А ОНО, ТВОЁ?"
Гриша остановился. Голос спрашивал его о Тасе.
"Не моё", - ответил Гриша.
"ТАК, НЕ В СВОИ САНИ - НЕ САДИСЬ!"
Развернувшись, Гриша пожертвовал в стаканчик хипаря двугривенный. И с лёгким сердцем двинулся вперёд. "Идиотство? ПРЕКРАТИТЬ ИДИОТСТВО НЕМЕДЛЕННО! Наконец-то, дошло!" Гриша осознал, что не хочет мириться с Тасей. "Да разве мы ссорились?! Только вот, продолжать - НЕЛЬЗЯ!"
Сердцу сразу стало легко. И он понял, что не хочет лёгкость эту терять. Лучше быть последним холостяком на свете! Если холостяков миллиард, то он, Гриша, - миллиард первый! Лучше другое - то, о чём сказал поэт: "Одиночество! Зноем житейским томим, К твоим водам холодным, глубоким бегу я..."
На следующий день он упросил декана факультета разрешить сдать летнюю сессию досрочно. До выходных Гриша успел расправиться с экзаменами и зачётами, и умотал к тётке в Одессу, взяв с мамы слово, что адрес не даст никому. В июле-августе был студенческий стройотряд. Осенью Тася позвонила и предложила встретиться в соседней пельменной. Был один вопрос, а ответ был "Нет". Потом - одиночество, годы оскорлупения до полного оскорлупления.
- Шампанское, - стюардесса подкатила тележку с напитками, - вино красное, белое, коньяк. Желаете?...
Нерельман отказался, и стюардесса спросила длиннобородого дядьку в соседнем с ним кресле:
- Для вас?
Тот отрицательно мотнул бородой и прошамкал беззубым ртом:
- Кисельку бы смородинового...
Григорий Иакович удивился, что не заметил, как этот авиапассажир оказался рядом. А тот будто давно читал мысли Нерельмана:
- Одиночество... Для меня оно оказалось мечтою недостижимой: репортёры соревновались, как гончие на псовой охоте - кто вперёд разнюхает след. Один преследовал меня уже в поезде от Козельска. А в Астапово их собралось, что блох на собаке...
Лицо нового соседа показалось Нерельману знакомым. А тот спросил:
- Вы в курсе, что у Микеланджело было три жены?
Нерельман не успел удивиться, как бородач их назвал:
- Скульптура, Живопись, Поэзия. И дети были от каждой - картины, статуи, стихи - шедевры! Любимые жёны кровь не пили, а дарили мастеру только радость.
Нерельман усмехнулся про себя: "Выходит, я двоежёнец, и моих звать - Наука и Техника. От меня они родили хроноцапу и квадронный моллайдер". А бородач сказал:
- Вам хорошо, вы не в браке.
"Откуда он знает?!" - снова удивился Нерельман, а Бородатый продолжил:
- Разумно. Ведь брак - это когда сходятся двое, чтобы мешать друг другу. Если я иду один, то мне свободно, а если мою ногу свяжут с ногою бабы, то она будет мешать мне...
"Вот, я знаю, как управлять Вселенной, - подумал Нерельман, - а как управлять женой... Знает ли кто?"
- ...Баб узнают только их мужья, и только когда уже слишком поздно. Поэтому брак следует сравнивать с похоронами, а не с именинами. К браку приманивает половое влечение, принимающее вид обещания надежды на счастье. Но брак есть страдание, которым платишься за удовлетворенное половое желание. Главная причина этих страданий та, что ожидается то, чего не бывает, а не ожидается то, что бывает всегда. Брак скорее пересечение двух линий: как только пересеклись, так и пошли в разные стороны. Сходятся два чужих между собою существа, и на всю жизнь остаются чужими...