Но тот словно отгадал его мысль, пошевелился и заговорил:

— Ты знаешь, Толик, когда стоишь на самом пороге смерти, начинаешь по-другому смотреть на многие вещи. Я вот о чем думаю: неужели люди никогда не устанут от войны и крови? Ведь человеку на самом деле так мало нужно для счастья. Дом, семья, небольшая отара овец, а чего еще надо. Все остальное от жадности. И у нас в Чечне жадность, и вас в России жадность всех обуяла. Это с Запада пришла к нам такая неуемная жадность к обогащению.

Какое-то время он помолчал.

— Ты знаешь, Толик, если мне суждено попасть в рай, то от одного «блаженства» я уж точно откажусь.

— От какого же? — полюбопытствовал Гаврилов.

— От ласк этих вечно ненасытных девственниц — гурий, положенных каждому правоверному в раю.

— Это почему же? — еще больше удивился Гаврилов.

— Я жену свою сильно любил. Да и сейчас, хотя нет ее со мною рядом, все равно люблю. Что же я, в раю ей изменять буду? Может быть, я ее вновь встречу. Как ты думаешь?

— Не знаю, — совсем растерялся Гаврилов.

— И я не знаю, я просто надеюсь. Пусть Аллах простит мне не совсем правоверные мысли, но там, на небе, наверное, нет перегородок, разделяющих любимых людей.

— Я не знаю, есть ли там что-нибудь вообще, — признался Гаврилов.

— Есть, — с убеждением в голосе сказал Хамзат, — неужели ты думаешь, что мы с тобой умнее всех наших предков, которые верили, что есть.

Взошла луна, и друзья, замолчав, вновь зачарованно смотрели на небесное светило.

— Помнишь, ты мне читал красивое стихотворение про луну?

— Гумилева, помню.

— А я, когда был молодой, тоже сочинил стишок, — признался Хамзат, — вот в этих местах, когда на охоту ходил.

— Никогда бы не подумал, что ты еще и поэт, — удивился Гаврилов.

— Да какой я поэт, так, один только стишок сочинил, и всё. Я его даже никому, кроме жены, не читал, стеснялся. Думал, смеяться будут. А теперь вижу, что я его про себя, оказывается, сочинил. Хочешь, прочту?

— О чем ты спрашиваешь, Хамзат, конечно хочу.

Хамзат пошевелился, чтобы сесть поудобнее, и поморщился от боли. Он потупил взор, как бы припоминая, а потом, подняв голову, посмотрел на Гаврилова и как-то виновато, по-детски улыбнувшись в бороду, сказал:

— Только ты не смейся надо мной, я же не поэт.

— Да я, Хамзат, и строчки не смогу сочинить, так что давай, мне хочется услышать твое стихотворение.

— Ну ладно, раз хочется, тогда можно, — сказал как-то неуверенно Хамзат и тихим голосом начал декламировать:

Свет золотой луны

Падал на склоны скал.

Под звуки небесной зурны

Здесь умирал аксакал.

Кровь запеклась на камнях,

Словно черное горе вдовы.

А в застывших навеки глазах

Свет золотой луны.

Вновь надолго воцарилось молчание между друзьями.

— А ты знаешь, Хамзат, очень даже неплохо. Мне понравилось.

— Наташе тоже понравилось, я ей в день свадьбы его прочитал.

Хамзат почувствовал, что все внутри у него горит, а нарастающая боль стала пульсировать в висках. Вдруг он с удивлением заметил, что луна стала приближаться к нему. Когда она подошла совсем близко, Хамзат разглядел, что это вовсе не луна, а его любимая жена. Наташа смотрела на него, и лицо ее озаряла радостная улыбка.

«Чему она радуется?» — подумал в недоумении Хамзат. Но тут он почувствовал, как боль стала уходить, и его тоже охватила радость. Боль ушла совсем. Больше не было боли и было очень легко на душе, потому что Наташа была рядом.

Хамзат молчал, он боялся, что если заговорит, то Наташа может исчезнуть. Жена протянула ему руку. Он взял ее, и Наташа потянула его к себе. На удивление, Хамзат вдруг без всяких усилий встал. Не выпуская руку жены, он спросил:

— Ты возьмешь меня с собой?

Она молча кивнула ему, и они оба вдруг, легко отделившись от земли, устремились ввысь...

*  *  *

— Тебе надо было не на исторический, а на литературный факультет поступать, — прерывая затянувшееся молчание, сказал Гаврилов.

Ему никто не ответил. Он повернулся к другу. Мягкий свет луны освещал улыбку на застывшем лице Хамзата и отражался нежно-золотистым блеском в его широко открытых глазах.