А Королева, почему Королева, сейчас расскажу. На первом курсе в Театральном надо было сделать не то этюд, не то «зачин» – в общем, маленький номер для показа мастеру курса. Ну, все там что-то такое придумали. Об этом история ничего не помнит.
История помнит, что Фаина Бледных, в то время довольно полная в бедрах, крупноватая брюнетка с ногой сорок второго размера, медленно вышла на середину репетиционного зала, где проходил показ учебных этюдов, протянула руки к зрителю и воскликнула проникновенно и убежденно:
– Здравствуйте, люди! Я – Королева…
Народ на том курсе подобрался с юмором, веселый и малопочтительный. Люди стали в конвульсиях заваливаться за спины друг другу, но сияющие карие глаза Королевы смотрели в иную реальность и видели то, чего хихикающие коллеги видеть не могли: она действительно была, есть и будет Королевой.
Какого-то дурковатого, шутовского королевства, где победили гады ползучие и прогнали ее с царского места навек. Оттого глаза ее всегда ищут, а губы шепчут непонятные речи, оттого она так внезапно и страшно напивается и так легко меняет мужчин – что ей мужчины?
А если вы скажете, что место Королевы Фаины, с ее резким голосом и провинциальным жеманством – в Томске, на сцене бывшего Дома культуры-профсоюзов-работников железнодорожного транспорта, то я печально улыбнусь и, пожалуй, перестану с вами разговаривать.
Ну, просто вот – не о чем…
Итак, рассудим: что за женщины идут в актрисы?
На этот счет в народе установилось твердое мнение. Оно ничем поколеблено быть не может, оно четко сформулировано и обеспечено опытом веков.
Так ли это?
Гм-гм, читатель. Это вопрос деликатный.
Если доверяться классикам, то по их авторитетному мнению, был (да, наверное, и есть) тип русских женщин, которых заносит в актрисы тем же душевным порывом, что приводит их сестер в монастырь или на плаху.
Прочь от жизни!
Выше, глубже, ниже, в стороне – но только не там, где «суждено от века» вязнуть в скуке, грязи и пошлости быта. Да еще на правах рабы…
Когда трагик Несчастливцев («Лес» А. Н. Островского) искал себе актрису на главные роли, в свою воображаемую идеальную труппу, ему нужна была женщина большого сердца, способная на сильные чувства и крупные жертвы. «Бросится женщина в омут головой от любви – вот актриса».
И встретив девушку Аксюшу, Несчастливцев убеждает ее не расточать понапрасну сокровищ любви на каких-то купчиков, а принести золотой жар души прямо на сцену. Здесь, в лесу жизни, никто не ценит настоящей, живой любви – зато там, на сцене, знатоки будут кидать цветы и подарки актрисе, которая смогла их увлечь призраком воображаемых чувств.
Сцена – то место, где женщина становится человеком, и этот человек – свободен.
Но девушка Аксюша предпочла обыкновенную долю – счастье с милым Петрушей, в зажиточной купеческой семье. Фантом актерской доли для нее промелькнул бесследно, как промелькнул в мире «Леса», устроив все судьбы к лучшему, великий трагик Несчастливцев. Его идеальная труппа осталась без актрисы.
Саша Негина (тоже Островский, пьеса «Таланты и поклонники») попала на сцену явно по зову души, составляющей основу ее таланта. Она актриса трогательная, вызывающая чувства, искренняя, в отличие от актерки Смельской, другого персонажа пьесы «Таланты и поклонники», которую интересуют только наряды, обеды, балы и подарки.
Островский ставит их рядом и ясно, что «Смельская» как актерский женский тип – сплошь и рядом, а «Негина» – редкость, драгоценность.
Негина честная девушка, не кокетка, не содержанка. Однако честным трудом (актерским в том числе) в России прожить нелегко. А хорошенькую незамужнюю женщину осаждают так, что лучше уж завести одного покровителя, чем отбиваться от многих. «Я актриса, а не героиня» – объясняет Саша влюбленному студенту. На солидно обставленное и деликатно поданное предложение содержания она соглашается, тем более покупатель увлечен именно ее талантом и не требует оставить сцену, наоборот: согласен пестовать, холить и лелеять именно талант.
Насколько это реализуется, мы можем только мечтать, дописывая в уме пьесу Островского. Все покупатели женского товара такого рода вежливы, пока не овладели предметом торга. Большой веры в интеллигентность русских богатеев прошлого и настоящего у меня лично нет – но это не суть важно, а важно то, что актерка Негина, соглашаясь идти на содержание (то есть сожительство), делает это впервые и после длительной осады.
Прямой и непременной связи между участью актрисы и женской доступностью нет.
Это – область личного выбора.
Конечно, женщина на сцене притягивает мужчин, кажется легкой и приятной добычей. Но это уж как себя поставишь. Обычно «момент доступности» живо чувствуется претендентами и ошибки по этой части редки.
Еще одна героиня Островского, актриса Елена Ивановна Кручинина («Без вины виноватые»), – абсолютно недоступна. К ней, точно к великой Ермоловой, никто и не подойдет с гнусными предложениями.
Елена Ивановна Кручинина была когда-то Любовью Отрадиной, любила, была подло обманута, потеряла сына – и осуществила совет трагика Несчастливцева, данный в другое время и другой девушке, но будто бы этой героиней услышанный.
Разбито сердце, сломана судьба, нет мочи жить – иди на сцену!
Это единственное место, где платят «любовью за любовь».
Кручинина не играет, не «ломает комедию», но благородно служит, и актерство для нее не ремесло, не профессия даже, а миссия. На изломе судьбы житейский героизм этой благородной женщины переходит в героизм творческий, и сценический талант оказывается разновидностью подвига.
А хорошая женщина оказывается хорошей актрисой.
О доступности Кручининой-Отрадиной неловко и речь вести, и никто из потертых провинциальных поклонников театра об этом и не мечтает – даже явившийся из прошлого «коварный изменщик» честно предлагает ей, во исправление ошибок былого, руку и сердце.
Два коренных женских типа – условно назовем их «героиня» и «комедиантка» – отличаются друг от друга не «чистотой нрава», хотя определенные различия по этой части есть, и «героини», как правило, менее доступны. (Это не из-за «морали», а из-за того, что на каждом жизненном этапе душевные силы «героинь» уходят на какого-то одного мерзавца…) Различие проходит по отношению к сцене: для «героини» сцена продолжает жизнь, дополняет ее или ей возражает, но всегда находится с жизнью в откровенной связи. Героини приходят на сцену как живые люди, приносят свою душу и свой опыт бытия.
«Комедиантки» же являются на сцену как инопланетянки. Никакой своей жизни и души они туда не приносят. Жизнь сама по себе, сцена – сама по себе. Прожитое и нажитое не чувствуется, опыт не откладывается. Вот точно тряхнули бедовой головой – и все-все забыли, вылетая на сцену. («Комедиантки» ужасно моложавы, долго не старятся и очень, очень бойки.)
Можно предположить, что мастеровитая Аркадина в «Чайке» Чехова все ж таки комедиантка, поскольку дверь между жизнью и сценой у нее заперта, а вот Нина Заречная – скорее героиня, потому что сумела принести свою душу на сцену.
Все это так, но когда речь идет о нежной поре становления человека, еще, по счастью, не известно, какой дрянью или каким молодцом он станет потом. Наличие или отсутствие дарования, конечно, выясняется по ходу обучения, но размер этого дарования и судьба человека – все покрыто приятным туманом, и можно спокойно выпивать и закусывать, не волнуясь, кто там «героиня», а кто «комедиантка», кто гений, а кто ошибся дверью.
А если уж в институте не выпивать и не закусывать, так когда ж вы будете это делать, если учесть злонамеренно-шутовской характер русской жизни…
Так что за женщины идут в актрисы?
Начнем с того, что в актрисы идут… привлекательные, красивые, симпатичные, обаятельные, милые, славные женщины. Женщины безобразные, колченогие, однорукие, гнилозубые, жирные и лысые – в актрисы не идут. То есть идут, конечно, но их не берут. Отдельно замечу про толстых – в редких случаях, когда женщина явно одарена, в ученье могут взять и полноватую девочку. Учитывая, что в русском репертуаре (Островский, Лесков) есть для них определенная ниша. Полная девочка, как правило, талантливее своих худеньких товарок раз в двадцать – иначе ей никуда не пробиться, но на общем стройном фоне актерок такие женские индивидуальности резко выделяются, их мало.