Она. Радость моя, очень старалась исполнить твою просьбу. После долгих размышлений об упаковке решила послать тебе термос. Содержимое тебе надо будет разбавлять наполовину водой. Итак, у тебя должно получиться приличное количество «амброзии». Устаю, злюсь, тоскую, грущу – вот мои дни… Сегодня занималась хозяйственными делами: доставала газовую колонку для ванной комнаты… Мысли о лете не покидают меня, начала более подробно изучать карту поездов и пароходов. В театре бурные заседания, такие же бурные и такие же никчемные, как в прошлом году… Вечером иду на «Даму с камелиями» к Мейерхольду.

Он. Еще один день без Твоих поцелуев. Я знаю, что они мерзнут в Красноярске, но я не знаю, сколько еще должно пройти дней, пока они начнут отогреваться в моей комнате. Нет лошадей, и горы писем дожидаются своей очереди. Пока нет новых, я зажигаю Твой фонарь и перечитываю старые. Потом хожу по городу и мечтаю о Тебе, как после свидания. Сейчас луна, и снег кажется голубым. По утрам стоят тридцатиградусные морозы, и московскую весну, которая иногда выглядывает из Твоих открыток, можно себе представить, только закрыв глаза…

Она. «Дама с камелиями» сделана внешне с потрясающим вкусом, роскошью и блеском. Актерски он слаб до юмора. Любовник никуда не годится. Смело можешь хвалить Зину Райх и писать ей об успехе не только среди публики, но среди актеров. Три акта она играет очень плохо и не обаятельно, несмотря на все ухищрения режиссера, но в конце четвертого на нее уже можно смотреть, а последний акт она играет просто хорошо, а значит, для себя гениально. Мне она впервые понравилась, потому что сквозь блестящий мейерхольдовский рисунок роли и мизансцен проглянуло человеческое живое лицо Райх, глаза которой мыслили, плакали и потому впервые трогали… Что еще хочется сказать? Не поняла основной мысли спектакля, о чем он?

Он. Хорошая моя, я не пишу о лете, потому что лето мое пока еще полно неясности. Помимо всего, я даже не знаю, буду ли я в Енисейске или в Новосибирске.

Она. Весна у нас пока печальная, блоковская: хмурая, серая, грязная… Но дамочки ходят по улицам в модных туфельках, сбросив боты и шубы. Я тоже скоро начну шить себе платье, в котором собираюсь летом обольщать тебя… Чудесные мне сегодня снились сны, проснулась, и возникло сумасшедшее желание бросить к черту театр и ехать, лететь, плыть к тебе. Обе ли посылки мои пришли, не разлилось ли содержимое последней? Брежу нашей встречей и наяву и во сне. Готовлю много занятных рассказов и вагоны нежностей…

Он. Линушенька, у меня появилась возможность слушать Москву – получил приглашение от одного неутомимого радиолюбителя. Если будешь участвовать в каком-нибудь концерте, телеграфируй мне, милая, – где, когда, в какие часы.

Она. Пришла с концерта усталая, но как-то радостно усталая. Читала хорошо (Блока и другие стихи). Душа пела, почаще бы так!

Человек-примечание. Строки из стихотворения Евгения Боратынского «Поцелуй».

Она. Посылаю тебе десять поцелуев, девять обычных, повседневных, полных нежности, стремлений, заботы. Десятый «с напечатленьем». Отнесись к нему серьезно и следуй за Боратынским! Люблю.

Он. Если наше свидание состоится в конце июля (пишу о самом худшем), где Ты будешь до этого времени? Неужели в Москве? Я знаю, как Тебе необходим отдых, и украденный у него месяц будет непростительным преступлением – моим преступлением. Конечно, было бы замечательно, если бы перед тем, как поехать к Енисею, Ты смогла бы поваляться у моря, но море стоит денег, и, наверное, это неосуществимо. Милая Лина, Ты задумала трудное и утомительное путешествие, которое отнимет у Тебя последние силы. Мне стыдно, что я боюсь быть неправильно понятым и не нахожу мужества отсоветовать Тебе эту поездку. Всю зиму Ты думала обо мне, подумай и о себе немножечко.

Она. Счастье мое, давай не препираться и не кокетничать друг с другом о трудности поездки, о комарах и малярии. Моим единственным отдыхом, успокоением будут дни, проведенные с тобой, и чем их будет больше, тем лучше я отдохну и поправлюсь. Да! Да! Да! Поездка на юг бессмысленна, потому что каждый день, украденный у Енисейска, не заменит и месяц у моря. Прошу тебя заранее написать мне список вещей и продуктов, какие нам понадобятся. Письма пропадают, вложи списки в два, три письма.

Он. По-моему, я однажды писал Тебе, что весна приезжает в Енисейск на первом пароходе. Оказывается, на первом пароходе приезжает не весна, а водка. Пока еще нет ни первого парохода, ни весны, ни водки. Но, судя по тому, что девушки уже начали красить щеки, мужчины собирать бутылки, а рабочие исправлять пристань, можно надеяться, что в скором времени появится и то, и другое, и третье… Самое утомительное – это поезд, пароход уже лучше, а от пристани к себе я донесу Тебя на руках. Ты спрашиваешь, что Тебе захватить с собой из продовольствия… Я плохой хозяин, но такую Худыру, как Ты, я берусь накормить, а будешь слушаться, то и откормить без помощи московских распределителей… Здесь совсем нет сладостей, и если Ты захватишь несколько плиток шоколада, чтобы положить их на стул возле кровати, то это все, что я могу Тебе посоветовать… Прости, Линушенька, но Тебе придется позаботиться о том, о чем всегда заботился я. Может быть, я ставлю Тебя этим в затруднительное и неприятное положение – не сердись на меня, милая, я не виноват. Свою дорогу в Енисейск я, наверное, когда-нибудь забуду, Твою в Сетунь – никогда.

Она. Сетунь… Как я жалею сейчас, что послушала тебя тогда.

Человек-примечание. Это было в 1931 году.

Она. Коля, я понимаю, как это не вовремя… но я должна тебе сказать. Мне надо принять решение, которое я не могу, не имею права принять одна.

Он. Что такое, моя барышня?

Она. Я ни минуты не жалела, что переменила жизнь, ушла от Горчакова, мне хорошо и привольно в моем новом свободном положении. Есть любимый театр и есть любимый человек… Коля, я не хочу тебя ничем связывать, ты тоже свободен, пойми меня правильно… Я сейчас могу сыграть для своего любимого человека новую замечательную роль. Я могу… стать матерью его ребенка.

Он. А, вот что… Не убереглись мы тогда, значит… Бедный мой Пинчик.

Она. Ты против?

Он. Лина, чудесная моя Лина-Линуша… Пьеса моя убита, денег нет, я халтурю для кабаре, для кино, у меня на руках эта безумная женщина, моя жена, которую я не могу бросить, это бесчеловечно. У нас нет ничего прочного, ты живешь у подруги… В таком положении заводить ребенка – это катастрофа. Ты понимаешь меня?

Она. Да, Коля, я понимаю…

Он. Ты видишь сама, даже укрытая стенами Художественного театра, как поворачивается наша жизнь… Горький ничего не может, Луначарский ничего не может, ты понимаешь, что это значит?

Она. Ты меня извини, что я со своими женскими глупостями… Но мы неисправимы – хотим ребенка от любимого, такие мы идиотки.

Он. Что ты, Пинчик, ты совершенно права, и я был бы счастлив иметь от тебя маленького, и мы их еще заведем целую кучу. Только не сейчас.

Она. Мне придется лечь на операцию.

Он. О Господи. Неужели вся горечь твоей жизни будет приготовлена моими руками? (Обнимает ее.) Я помогу, Лина, я договорюсь, отвезу тебя, прости меня, прости, прости…

Она. Я потеряла возможность иметь ребенка от Николая, он был бы живой памятью нашей любви.

Человек-примечание. Степанова сохранила в архиве записочку от Николая Эрдмана, переданную ей в сетуньскую больницу, где она лежала несколько дней.