— Ой, точно, мы забыли испечь вам торт. Хочешь, испечем?

— Боже, Таш, не надо! — смеется Пол. — Вы и так делаете более чем достаточно.

— Разве? Мне кажется, мы вообще ничего не делаем. Ничего полезного уж точно.

— Знаешь что? Люди любят повторять, что забрали бы чужую боль, если бы могли. Но если бы такое было возможно... посуди сама, это же кошмар! Ну заберешь ты чужую боль, а этот человек тоже тебя любит и просто заберет ее обратно. Или она достанется кому-то еще, кто любил бы тебя или его... А потом вся боль мира попадет к человеку, который любит, но не любим, и пусть выживает, как хочет.

— Фига ты загнул, Пол!

Друг отталкивается от земли. Цепи, на которых висят качели, скрипят, в воздух поднимаются облачка ржавчины.

— Я просто хотел сказать, что вы и так делаете все возможное, и я почти рад, что вы не можете сделать больше.

Небо все еще розовеет. Солнце светит мне в глаза. В кронах деревьев щебечут птицы. Я прищуриваюсь и смотрю на Пола: никогда не привыкну к этой стрижке!

Мне надо извиниться перед ним. Именно сейчас. Я открываю рот и порчу нам утро:

— Прости меня. За то, как я вела себя перед поездкой. Я... не понимала, что делаю.

Пол останавливает качели, упираясь ногами в землю.

— Разве?

— Я... Ну... Да.

— По-моему, ты хотела доказать мне, что любить тебя и не спать с тобой будет мучительно и не стоит даже пытаться. Поправь меня, если я ошибся.

Да, как-то так я тогда и сказала. А еще он употребил глагол «любить», и у меня перехватывает дыхание.

— Кстати, не очень-то действенный метод, я на тебе и меньше одежды видел. Мы вроде как рядом уже больше пятнадцати лет.

— Да я поняла. Прости, не думала, что делаю.

А следовало бы!

— Все, все, я тебя простил, — отвечает Пол. — Проехали.

Из его уст это звучит как конец сказки на ночь: тихо, мягко и серьезно.

— Боже, — шепчу я, — никогда не привыкну к твоей стрижке. Это просто невозможно!

Пол смеется. Я улыбаюсь и снова смотрю себе под ноги.

— Я правда не знала, что ты так ко мне относишься. Для тебя никогда не было разницы между мной и Джек!

— Неправда!

— Для меня - правда. Я никогда не видела различий.

— Я чувствовал к тебе... другое!

— Прости, я не могу залезть к тебе в голову.

— Я сказал - проехали, — вздыхает Пол. — Давай сменим тему!

Я копаю в земле яму носком кроссовка. Чем глубже я вкапываюсь, тем темнее земля.

— Пол, ты мне очень нравишься!

— Да, я уже слышал, что я лучший на свете после твоей мамы.

Теперь кроссовок мокрый и грязный.

— Нет, ты нравишься мне... в том смысле, в каком мне нравятся парни.

Ответом мне служит только скрип качелей.

— Ты меня знаешь, — продолжаю я. — Мне не надо ничего тебе объяснять или пытаться тебя впечатлить, потому что ты все уже видел. Так что я сейчас могу просто ответить: «Ладно, хорошо, давай встречаться». Но это будет чистейший эгоизм. Даже если сейчас ты со мной не согласен, в итоге ты меня возненавидишь. А я не могу этого допустить.

— Ты не...

— Дай мне договорить. Я много чего читала по этому вопросу. Асексуалы пытались встречаться с обычными людьми, и это просто жесть как сложно. Нужно очень много всего обсуждать и обо всем договариваться, а ты парень, тебе нужен секс и это совершенно нормально. Но я не понимаю, зачем тебе со мной встречаться.

Пол странно смотрит на меня:

— Это было... длинно.

— Есть немножко.

— Ты хочешь сказать, что я животное, и мной управляет мое либидо.

— Нет, я трезво смотрю на вещи.

— А по-моему, это чистой воды сексизм. И, кстати, ты забыла спросить меня.

— Пол...

— Слушай, это прозвучит глупо, но я люблю тебя сильнее, чем секс. В смысле... да, он мне нравится. Очень. Но... думай что хочешь, но, когда у твоего отца рак простаты, как-то начинаешь иначе оценивать свой член.

Это так неожиданно, что меня разбирает смех.

— Почему-у-у мы обсуждаем член твоего отца?

— Мы обсуждаем? По-моему, это ты начала!

— Пол, да прекрати же ты! — Мне стыдно, но тут не накрыться подушкой, поэтому я зажмуриваюсь.

— Я просто говорю честно.

Я не отвечаю, и он начинает петь строчку из Hey Ya группы Outkast:

— Я… Я… Просто пытаюсь быть честным.

— Прекрати! — я пинаю его качели, поднимается невыносимый скрип.

Когда шум утихает, я прислоняюсь лицом к цепи качелей и зову:

— Пол...

Я так часто зову его по имени! Даже если ничего больше не хочу сказать. Потому что оно такое знакомое, такое уютное. Назвать его по имени проще, чем сказать «да» или «ну».

— Если я тебе нравлюсь, — спрашивает он, — почему ты не хочешь хотя бы попробовать? Да, это может закончиться печально, но давай просто попробуем. Знаешь, я тоже много всякого прочел. По-моему, мы хорошо умеем общаться и договариваться. Я много думал. Наверно, у меня получится.

— Это ты сейчас так говоришь...

— Да, я говорю это сейчас. Но будущего ведь пока не существует! Так что ты можешь сказать «да». Согласись сейчас - и всегда сможешь передумать, через десять минут, часов, месяцев... Может быть, не выдержу я или не выдержишь ты, но мы можем хотя бы попытаться.

— Сейчас тебе нравится идея, потому что я отличаюсь от других девочек, но потом...

Пол резко встает с качелей, падает на колени и хватается за правую цепь моих качелей. Его темные глаза светятся изнутри.

— Таш. Выслушай меня. Мы знаем друг друга всю жизнь. Я целовался с другими девушками, встречался с ними и спал. Ты все это знаешь, потому что всегда была рядом. А теперь слушай. Я лучше. Обниму тебя. Чем буду. С кем-то еще. Просто обниму. И все. Ты. Хочешь. Обнять. Меня. В ответ?

Он говорит как робот, в котором внезапно проснулись человеческие чувства, и в любой другой ситуации я рассмеялась бы. Но сейчас мне хочется плакать. Мой голос пропал. Исчез. Наконец я нахожу его на самом дне пищевода и тащу за шкирку в нужное место. Свет в глазах Пола почти успевает померкнуть.

— Да, — отвечаю я наконец.

— Таш, — произносит Пол.

Тут до меня доходит. Мое имя для него звучит так же уютно, как его для меня. Оно слетает с кончика языка быстрее, чем «да».

Я слезаю с качелей, Пол подается ко мне и обхватывает меня руками. Мы столько раз уже обнимались... Кстати, сколько? Несколько сотен раз, тысяч, сотен тысяч? Мы обнимались все эти годы, и эти объятия одновременно похожи на предыдущие и полностью отличаются. Я прислоняюсь щекой к его груди, его сердце бьется у моего уха. Мне спокойно и тепло. Меня понимают.

Пока мы сидим на земле в обнимку, а над нами скрипят качели, я понимаю и еще кое-что: Пол единственный, кто понимает, почему я - это я. Он знает все мои страшные тайны и еще не сбежал. Было бы глупо отказаться от такого шанса. По крайней мере, сейчас. И сколько бы таких «сейчас» еще ни настало.

Вечером я устраиваю Лео серьезный разговор. Я сажусь на край кровати и впервые в жизни хмурюсь в ответ.

— Лео, — начинаю я, — не пойми меня превратно, но иногда ты действительно разочаровываешь.

Двадцатилетний Лев Толстой хмурится.

— Нам нужно расстаться. Думаю, ты давно это подозревал.

Он хмурится.

— Но мне очень нравится «Смерть Ивана Ильича», и, я надеюсь, твои книги будут вдохновлять меня всю жизнь.

Лео продолжает хмуриться.

Разговор окончен. По крайней мере, я удосужилась предупредить Лео, что ухожу от него. У бедной Софьи не было и этой роскоши.

Я снимаю плакат со стены, аккуратно сворачиваю его и убираю на верхнюю полку шкафа. Раз уж мы расстались друзьями, цитаты трогать не буду. Я даже улыбаюсь при виде моей любимой: «Если хочешь быть счастливым, будь».

Эту фразу можно понимать двояко, и, будь я экспертом по славянским языкам, я бы, наверно, полезла в оригинал и перевела ее так, чтобы сомнений не осталось (Прим. перев. у Толстого действительно «будь им»). Но мне даже нравится такая неопределенность. Самая очевидная трактовка - такое упрощение! Нельзя заставить себя стать счастливым. Счастье - вопрос не силы воли, а эмоций, физиологии, обстоятельств и десятка других вещей. Так что эта версия мне не нравится.