– Эх, Данило! – Арон вздохнул. – Некоторые вещи лучше забыть…

– Думаешь? – вскинул голову Данило Арацки. – Возможно. Если бы только забвение не было заразным. Я до сих пор вижу во сне Ружу Рашулу.

– А, может, Ружу из Ясенака? Нет, не Ружу! Сару Коэн… Возможно, мы ее встретим в Америке… – Арон тихонько засмеялся, любуясь смущенным лицом Данилы. – Интересно, она лягушек вспомнит? Из-за этих лягушек ты и сбежал, и чуть не погиб в болоте…

– Она сбежала из-за крыс! Видишь, я по-прежнему не знаю, спят ли крысы по ночам. Помнит ли она их?

Когда и как Данило Арацки уехал в Америку, «Карановская летопись» не зафиксировала, хотя ее автор несколько раз упомянул о том, что рыжий внук доктора Луки Арацкого пересек Атлантику «через несколько лет после отъезда Арона». Что задержало его в Германии, сказать трудно. Желание быть поближе к Дамьяну? То, что Марта тянула с разводом? Страх перед необходимостью строить жизнь на чужбине? Неизвестно. Матрос, женатый на дочери Неги, упоминал о какой-то польке, с которой встретил его один раз в Гамбурге и два раза в Регенсбурге. У нее были зеленые глаза и темные волосы, совсем как у Даниловой сестры Веты, пропавшей в волнах Тисы, о которой до самой смерти Нега говорила со слезами на глазах.

Несчастных эмигрантов, из-за которых у доктора Арона Леви навсегда остался во рту горький привкус, становилось все меньше, однако на четвертом этаже регенсбургской больницы их было все еще достаточно для того, чтобы они могли формировать свои фантасмагорические правительства, уверенные, что однажды их час настанет. Но время шло, а этот час все не наставал. Потом они перестали надеяться и стали умирать как осенние мухи, безгласно и без сопротивления проигрывая последний бой. «Интересно, а тот, кто сам себя назначил министром обороны правительства в изгнании, до сих пор хранит комочек земли из виноградника под Смедерево?» – однажды в письме спросил Арон у Данилы. Вероятно, затем, чтобы передать это Гараче, глубоко тронутому преданностью старца родной земле.

– Человек, который так любит родину, не может быть предателем! – сказал Гарача Арону, полный решимости сделать для этих стариков возможным возвращение в Сербию.

Но из этого ничего не получилось: у старых воинов или не было, куда возвращаться, или же они боялись мести властей в случае возвращения. В некоторых случаях проблему решала смерть. Когда Данило Арацки приехал в Регенсбург, министр обороны без армии и адмирал без флота уже стали землей в земле. Комочек земли из смедеревского виноградника остался вместе с ним на чужбине.

Не тогда ли доктор Данило Арацки решил, что не оставит Петра на чужбине, ни живого, ни мертвого? Или он пресытился Германией? А, может быть, и связь с красивой полькой начала ослабевать? Все чаще он слышал, как она мечтательно повторяла: «Польша… Польша…», и предчувствовал скорое расставание.

Шептал ли и он во сне: «Дамьян, Югославия!»? Об этом ни в его «Дневнике», ни в «Карановской летописи» не было ни слова, хотя и там, и там с незначительными разночтениями описывался один его постоянно повторявшийся сон.

В этом сне он входил в какой-то дом с целой сетью переплетающихся коридоров и останавливался на лестничной площадке, откуда ступени вели и наверх, и вниз. Он смутно догадывался, что это бывший дом Арацких, но настолько изменившийся, что его очень трудно узнать. Да и сам Данило был мало похож на себя. Он стоял, не решаясь, куда направиться. Коридор, тянувшийся перед ним, вел к какому-то свету, в котором он различал чьи-то лица, но не мог вспомнить, видел ли этих людей раньше. В подвале Арацких при объявлении воздушной тревоги прятались и знакомые, и незнакомые, причем однажды, незадолго до того, как дом превратился в огромную яму с плавающим в ней мертвым белым поросенком, туда влетел какой-то немецкий солдат, вызвавший своим появлением общее смятение.

– Наталия, вышвырни его отсюда! – сказал один из соседей. – У него нет права здесь находиться!

– Да, права у него нет! – Наталия на миг замолкла. – Но я бы и собаку не выгнала под бомбы …

В сновидении Данилы, как и некогда наяву, звучали гневные и укоряющие голоса соседей и родственников, а коридор, которым он шел, начал куда-то спускаться. Данило растерянно остановился на верхней ступеньке, не решаясь выбрать ни одно из направлений. Он смутно почувствовал, что сейчас он не один: рядом с ним, в ярком желтом свете, стоял рыжеволосый мальчик с клеткой в руке, в клетке была желтая птица, звук ее пения заглушал доносящийся откуда-то из глубины грохот… «Значит ли это, – спросил он самого себя, – что я спасусь? Что не исчезну как голоса на ветру, как блеск в траве?»

«В каждом новом сне коридоры все длиннее, растерянность все сильнее!» – записал автор «Карановской летописи». «Так сын Стевана и внук доктора Луки Арацкого понял, что время колебаний истекло: нужно двигаться дальше или исчезнуть в путанице коридоров и голосов…»

Этот повторяющийся сон говорил Даниле Арацкому, что пришло время отъезда. Тем не менее он продолжал ждать встречи с Дамьяном, не понимая, почему возникает столько проблем с визой для его сына, пока наконец до него не дошло, что это дело рук Марты и ее всемогущего правоверного семейства, которое хотело воспользоваться ситуацией, чтобы помешать его планам. В конце концов, видимо благодаря вмешательству Гарачи, Дамьян вместе с первым весенним ветром прибыл в Гамбург, высокий, рыжеволосый, с серыми глазами, смущенный. По рассказам родителей матери и родственников он представлял себе отца иначе, а увидел копию самого себя, только гораздо старше. «А души у нас тоже похожи?» – подумал он, но времени на то, чтоб выяснить это, не было: приближался экзамен по анатомии, да к тому же визу ему дали только на десять дней. Нарушив этот срок, он превращался в D.P., то есть «перемещенное лицо», не зная, что Данило Арацки даже врагу не пожелал бы судьбы человека, до самой смерти мечтающего о встрече с родиной, какой бы та ни была.

«Кранкенхаус» из Регенсбурга был для него живым примером того, что даже случайно не должно было произойти с Дамьяном.

– С кем это ты разговариваешь по ночам? – в голосе Дамьяна явно слышались удивление и смущение.

В «Карановской летописи» и в «Дневнике» Данилы он натыкался на краткие записи типа «они снова приходили», хотя нигде не находил объяснения того, кто такие эти «они» и к кому и зачем приходили. А уж если они и приходят, то почему он, Дамьян, не видит и не слышит их, тех, которые преследуя его отца, сумели добраться до Гамбурга.

На все вопросы Дамьяна Данило Арацки отмалчивался. Парнишка слишком молод, чтобы понять, считал он, точно так же, как некогда, очень давно, считал Лука Арацки. Но Рыжик не только понимал, но и запоминал происходящее, ужасаясь тому, что есть люди, которым пришло в голову делать из других людей мыло. Как много могут понимать дети и что навсегда сохраняет их память, Данило и самому себе сказать не мог…

Рассыпанные по чужим жизням, живут и длятся воспоминания о каких-то лицах, запахах, звуках, о медного цвета поверхности болота на закате солнца, о крике птицы, об ударе человеческого тела о бетон перед отелем «Атертон», в первый, третий, сто третий раз, ударе, которого в Гамбурге еще не было в памяти Данилы, потому что он еще не добрался до своей первой нью-йоркской ночи, навсегда отмеченной телами, летящими мимо окна, чтобы через секунду с криком или тупым звуком удара переселиться в вечность.

От всего света мира, сиявшего в глазах его жены, у Гарачи осталось только затоптанное ногами прохожих пятно крови на тротуаре, чувство вины и потребность после выписки из больницы создать из бывших детдомовцев одну большую семью. Где сейчас Гарача, знает, скорее всего, только Арон, а если не знает, то, видимо, может узнать. Жива ли Сара Коэн и где она?