Порыв прошел. Жан откинулся на подушку и обессилено прикрыл глаза. Заметив это, Симон замолк и виновато потупился.

– Извини… я не хотел, – он громко шмыгнул носом и отвернулся, – ты… в общем… ну… не переживай. У нас всё схвачено… я даже вещи твои принес! – Симон кивнул в угол комнаты, где сиротливо приткнулся потрепанный чемодан.

– Вещи?

– Ну, да! Чемодан твой.

«Это же мой дорожный, из «Сеюша»,» – скользя глазами по пятнам сорванных наклеек, не сразу сообразил Доре.

– Откуда?…

Симон самодовольно усмехнулся и фыркнул.

– Ещё дома, у консьержки оставался чемодан…

– О нем забудь. Там немцы в первую очередь побывали.

– В чемодане были эскизы и фотографии…

– Фотографии твои?

Доре кивнул.

– Фигово, – протянул Симон, – хотя, на месте немцев, я бы на них не очень рассчитывал.

– Почему? – опять вздернул брови Доре.

– Потому, что с твоей нынешней физиономией ты похож на них, как старый сапог на модные ботинки.

Не понимая смысла сказанного, Доре ещё выше поднял брови и озадаченно уставился на Симона.

– Ты что, себя в зеркало ещё не видел?… Погоди, – Симон встал и принес небольшое настольное зеркало в фигурной рамке, – смотри!

Из овального окошка на Доре изумленно воззрился незнакомый обросший тип с ввалившимися щеками. Трехнедельная щетина уже начала оформляться в торчащие над верхней губой усы и светло-каштановую лопатообразную бородку, делающие его лицо непривычно широким, круглым и плоским.

– Н-да… мать родная не узнает!

Доре опустил зеркало, потом не выдержал и опять заглянул в него: «Черт знает что! С такой мордой стыдно на люди показаться…» – взгляд скользнул мимо зеркала и опять наткнулся на чемодан.

– А его как получил?

– Да так. Дело оказалось проще простого, – даже подпрыгивая от нетерпения, как можно безразличней произнес Симон.

– Сомневаюсь.

– Ну и зря, – почувствовал скрытое одобрение, Симон приосанился и начал, – сначала я пошептался в том кабаке с гардеробщиком. Он такое представление не скоро забудет. Кстати, ты знаешь, что ты немцу челюсть сломал?

– Теперь знаю. И сочувствую.

– Это ты зря! – фыркнул Симон, – фриц-то в ресторане отвальную устроил, а теперь, с твоей помощью, ещё пару месяцев по Парижу погуляет…

– На сломанной челюсти больше месяца не натянешь… – со знанием дела поправил его Доре, – и пить придется через трубочку.

– Зато ему за тебя ещё, может быть, какую-нибудь награду вручат. Как получившему боевое ранение…

– Тогда жаль, – вздохнул Жан, – что второй раз не врезал.

– Жаль, – абсолютно серьезно согласился Симон, – научишь удару?

Вместо ответа мужчина насмешливо поднял брови.

– Ладно, проехали, – смутившись, немного сбавил тон Симон, – так вот, гардеробщик утверждает, что раньше он тебя никогда не видел. О чем он и рассказал и мне, и немцам. Им этого хватило, – Симон замолк и попытался выдержать провоцирующую паузу, однако, видя, что мужчина тоже молчит, вздохнул и продолжил, – ну а мне – нет. Я сразу понял, что дед что-то скрывает. Не пришел же ты туда неизвестно откуда, только для того, чтобы набить немцу морду, так?

Жан молча усмехнулся. Симон запнулся, зачем-то приподнялся со стула, плюхнулся обратно и зачастил:

– Потом я пошептался с официантками. Они все в один голос клянутся, что знать тебя не знают. Тогда пошел по городу знакомых искать, ну и… – Симон кивнул в сторону чемодана, – Жаклин просила передать, что никто ещё так красиво не бил по морде за шлепок по её заднице, только на фиг было вообще бить? – злорадно закончил повествование Симон.

Жан поморщился, потом усмехнулся.

– Настоящий сыщик, ничего не скажешь.

– Да ладно, – Симон скромно потупился, но долго так не усидел, вскинул на Доре недоумевающие глаза, – слушай, я одного только не понял. Зачем ты вообще во всё это влез? Жаклин, конечно, девчонка… – замолчав, Симон попытался подыскать достойный эпитет, – ну, в общем, – кисти рук сами округло описали недостающее слово, после чего рассерженный хозяин проворно спрятал и под себя, – но только уж она-то наверняка бы с ним сама управилась…

– Не в ней дело, – чувствуя, что опять накатила знакомая тоска, скривился Доре, – дурак я был. И психанул по дурости.

– Это – похоже, – согласился Симон, – а всё же?

– Эх ты, горе-сыщик, – издеваясь больше над собой, чем над Симоном, протянул Жан, – Нат Пинкертон доморощенный, до главного-то ты и не докопался. Пока я болтался на съёмках, этого мерзавца вселили в мою квартиру.

– Эх, – Симон даже крякнул от огорчения, – черт! Как же я не догадался! – не замечая, что делает, он вскочил, – я же знал, что тебя с квартиры поперли!.. Мог бы сам сложить… – и опять сел, – ты хоть Гаспару не говори, он с меня за такой промах семь шкур спустит. А Этьена…

– Съест? – абсолютно серьезно поинтересовался Жан.

– Засмеет!

«Точно, влюблен!» – между делом отметил Доре.

– А надо бы… ладно, не скажу, если… – мужчина намеренно сделал многозначительную паузу.

– Если, что? – сразу проглотил наживку Симон.

– Если ты поможешь мне побриться, – безмятежно закончил Жан.

– Ах, ты!.. – взвился Симон, – ты!..ты…

– Ладно, мир, – выпуская на волю широкую обаятельную улыбку, протянул руку Доре, – ты, действительно, отлично всё провернул.

– Правда? – тоже невольно протягивая руку, недоверчиво переспросил Симон.

– Правда.

– Не скажешь? – уже успокаиваясь, в последний раз трепыхнулся Симон.

– Нет, – коротко пообещал Жан.

Симон благодарно пожал протянутую руку.

– Так поможешь мне побриться? – напомнил Доре.

– О чем разговор, – засуетился Симон, – только усы надо оставить. Гаспар сказал, что они для новой фотографии потребуются.

– Хорошо, усы оставим.

– А удару научишь?

– Научу, – пообещал Жан.

Теперь выздоровление пошло полным ходом.

Проснулся прямо-таки волчий аппетит, который Доре безуспешно пытался не показывать.

– Послушайте, – наблюдая, как он скромно ковыряет вилкой в своей тарелке, однажды взбунтовалась Этьена, – Гаспар говорит, что вам нужны тройные порции, а вы делаете вид, что едва справляетесь с одной! Вы же знаете, что вам надо быстро восстановить силы.

«Знаю! – не замечая, что начинает хмуриться, в тон ей мысленно продолжил Доре, – а ещё я знаю, что уже месяц нахожусь на твоем полном иждивении и…»

– Если вы считаете, что вы меня объедаете, – словно услышав его мысли, торопливо подхватила Этьена, – то, должна вам сказать, что я достаточно обеспечена, чтобы не морить вас голодом. В конце концов, вы же не английская аристократка, чтобы клевать как птичка.

– Ну, – всё ещё хмурясь, протянул Жан, – те английские аристократки, которых я видел…

– Так ешьте, как английская аристократка. А ещё лучше, как три…

– Ну, нет! – невольно улыбнулся Доре, – такое даже мне не под силу.

«Дурак, – он представил себя со стороны и хмыкнул, – ломаюсь, как девчонка на панели».

– Хорошо, – Доре отложил вилку и поймал её за руку, – но после войны, мадемуазель, я поведу вас в «Laserre» и закажу лучший обед, который нам принесут на многоярусных тарелках…

– … и обязательно десерт! Он у них…

– Вы лакомка! – пытаясь выглядеть суровым, тоном судебного обвинителя заявил Доре, – с возрастом вы растолстеете, и ваш муж будет изменять вам со своей секретаршей.

– У меня нет никакого мужа! – яростно запротестовала Этьена.

– Тем лучше, – всё также сурово обобщил Доре, – учитывая это обстоятельство, одну маленькую тарелочку вам ещё можно позволить.

– Ну, нет! – строптиво сощурилась Этьена, – я хочу большой бокал! С земляничным мороженным, взбитыми сливками, шоколадом и фисташками! И чтобы к нему были вафельные трубочки…