Другое дело – Жерар!

С его появлением Этьена изменилась. Сейчас ему казалось, что именно Жерар разрушил… Что?

«Черт бы его побрал, – неизвестно на что взъярился Доре, – настоящий мужчина. Стена, за которой могут укрыться все бабы мира!»

Кем был он сам? Актером. Лицедеем, всю жизнь носившим чужие маски. Он смог развить в себе недюжинную физическую силу, не был трусом (во всяком случае, настолько, чтобы не отдавать опасные трюки дублерам). Но, позавчера на рассвете, ожидая условный сигнал, он пережил такой животный страх перед предстоящим боем, такой ужас перед своей возможной смертью, что даже сейчас при одном воспоминании об этом у него начинали дрожать губы. Потрясение от осознания своей трусости оказалось настолько велико, что теперь ему казалось – не обматери его Жерар, он непременно провалил бы операцию.

Если на то пошло, то Симон оказался намного смелее его. И умнее. Странно устроена наша память. Поддавшись настроению, она способна настолько изменить отношение к одному и тому же поступку, что, являясь предметом гордости в одном случае, он же вызывает чувство жгучего стыда в другом. Теперь собственное поведение казалось глупым мальчишеством, а та короткая минута растерянности, абсолютно естественная для любого, впервые участвующего в перестрелке, человека, переродилась в самый позорный момент в его жизни.

Тем более, что пережить его (пережить в прямом, физическом смысле слова) он смог только благодаря действиям мальчишки, женщины, которой он и так уже всем обязан, и мужчины, который, очень даже возможно, является его более удачным соперником.

Жан незаметно скосил глаза на Этьену: «Сердишься? Есть, за что. Свалял дурака в «Сеюше», струсил в лесу, да ещё и сегодня тебя подставил. Хорош, нечего сказать. Если бы не Жерар…»

Каждый раз, мысленно возвращаясь к нему, Жан испытывал странную смесь острого раздражения и глубокого уважения. «Возможно, он из бывших военных… офицер…умеет читать карты, сам рисует планы…операцию разработал идеально… возможно, штабист… – не замечая, что, по въевшейся актерской привычке, начинает выстраивать возможную биографию образа, Жан медленно перебирал в памяти наиболее яркие моменты, – хотя, едва ли… по всему видно, что уже воевал… обстрелян… я теперь тоже… – губы передернулись, – если я растерялся позавчера, то вполне отыгрался сегодня… Черт! Никогда ещё столько стрелять не приходилось! Герой, твою….!»

«Ты должен быть профессионалом, – после очередной неудачи любил повторять Мастер, – а не героем. Чтобы потом другим профессионалам не пришлось писать для тебя некролог».

«Пижон, – в который раз не преминул уколоть сам себя Доре, – если бы не её теле… черт её не знает, что… нас бы уже пристрелили. Возможно, можно было поступить по-другому. Как? – он попытался представить на своем месте Жерара и раздраженно мотнул головой, – никак. Не вмешиваться совсем, проследить, куда повезут?… Знаю, – невольно сжал зубы, – и куда бы повезли, и что могли сделать. К черту! Лучше все равно бы не придумал, – словно оправдываясь, сжал кулаки и упрямо вздернул подбородок, – возможно, ты бы придумал, на то ты и профессионал, а я актер. А для актера и так годится».

«Он – настоящий», – в этом человеке Жан интуитивно почувствовал ту самую внутреннюю силу, которой всю жизнь так не хватало ему самому. Силу, сродни той, которая позволила Мастеру в сороковом в знак протеста покинуть киностудию.

(А он остался. Отгородился расхожей фразой, что «искусство вне политики», и остался. Заключил контракт на три фильма, сыграл шевалье де Ронкура в костюмной мелодраме, затем, практически в тех же костюмах, авантюриста и героя Тюрена.

«Режиссер может позволить себе такую роскошь – ждать. Он и через десять лет сможет снять то, от чего отказался сейчас. А я – актер, – каждый раз, думая о Мастере, он пытался найти оправдания своему предательству, – оккупация может продлиться ещё лет десять. Если я уйду со сцены сейчас, кому я буду нужен потом? Никому».

Красивые слова, но, на самом-то деле, тогда он просто испугался. Работа на киностудии укрывала его от возможной мобилизации и давала гарантированный заработок, что в оккупированной стране было совсем немаловажно, а остальное….

«На все остальное я закрывал глаза. Я научился так зажмуриваться, что, если бы не рассказ Жаклин да не коньяк, я бы и потерю квартиры стерпел. И рожу эту наглую стерпел! Колбаской бы зажевал и стерпел!»)

После таких мыслей на душе стало совсем паскудно. Самое время сравнить себя с кем-то другим. И он сравнил.

В который раз сравнил себя с трепливым Симоном и молчаливым Гаспаром, передававшим документы и медикаменты партизанам, хрупкой Этьеной, вставшей между ним и патрулем, Жераром, темной лошадкой, в машине которого можно безбоязненно провозить целые сумки оружия. Одному богу известно, где и кем он работает, чтобы обладать такой привилегией!

Сильный, знающий, уверенный. Тот самый настоящий мужчина, которого столько времени пытался изображать он сам, мотаясь в линялых тряпках перед кинокамерой.

Жест. Взгляд. Поворот головы. Манера говорить. Даже азарт боя – теперь всё это он в любой момент мог повторить, а если надо, то и сыграть, сымитировать настолько точно, что даже Мастер не заметил бы подмены.

Но Жерар не играл.

С первой минуты, ревниво наблюдая за его отношением к Этьене, Доре пытался подметить что-то личное, интимное. Что-то, что могло бы выдать истинные чувства.

Ничего.

И в то же время было между ними что-то, что заставляло их считаться с мнением друг друга (только для неё так подробно объяснял Жерар план нападения на полицейскую машину, и только его мнение заставило Этьену смириться с участием в нападении самого Доре).

Именно Жерар советовал (не приказал, а именно советовал!) им не выходить на улицу, а он не только пренебрег советом сам, но и спровоцировал Этьену, в результате чего они и оказались здесь, обложенные со всех сторон, как лисы в норе.

«Ну, нет, шалишь, – разозлившись сам на себя, строптиво подумал Доре, – не нашелся ещё тот, кто бы загнал меня в угол. Руки коротки».

«Главное, идти… просто переставлять ноги… просто переставлять ноги… переставлять… – защитный экран, который ей удалось-таки создать, вобрал в себя все эмоции, обесцветил мысли, погрузив её в состояние, подобное вязкому ночному кошмару, – идти… идти… идти… интересно, на сколько меня ещё хватит?… – мысль, как огромная неповоротливая рыбина, ударом хвоста взбила фонтанчик сероватой мути, – час?… полтора?… возможно, меньше… если успею за это время добраться до капсулы, то все ещё поправимо…а если нет?… – с полнейшим равнодушием подумала Этьена, – ладно, не каркай…»

Так, не отводя взгляда от фонаря, она и шагала, уже не отдавая себе отчета, что с каждым шагом всё глубже погружается в мутное полудремотное, полубредовое состояние.

(У любой защиты есть своя оборотная сторона. Если чрезмерно оберегать от нагрузок тело, то атрофируются мышцы, а если выпустить из-под контроля энергетический защитный экран, то…)

Перед глазами раздражающе асинхронно, сбивая ритм движения, заплясал шарик зеленоватого света. Какое-то время она равнодушно следила за ним глазами, затем, когда мельтешение стало неприятно, вяло отвела взгляд.

– Эй!.. Вы меня слышите?

Теперь ещё и голос!

В поле зрения опять попала зеленоватая искорка.

«Что это?» – желая побыстрее отвязаться, медленно сконцентрировалась Этьена.

Искорка стала больше, округлилась, приобрела объем и форму.

«Что-то здесь не так?… не должно быть…»

«Так… всё так… – мягко, но настойчиво зашептал бесплотный голосок, – всё именно так…»

«Нет… – больше из привычного упрямства продолжала сопротивляться Этьена, – не так… что-то… желтый! – виски сжались, – свет должен быть желтым!»

Зеленоватое свечение усилилось, но теперь она уже знала! Страх выдернул знание из самого отдаленного участка головного мозга, встряхнул и с издевательским смешком швырнул ей прямо в лицо. Вот тебе! Получай!