Иван Васильевич с сыном Пантелеймоном сидели под полатями на табуретках и с двух концов шустро вязали сеть. Неподалеку устроилась Ульяна с прялкой.

Но когда вошли гости, она растерялась, унесла прялку, а сама юркнула к матери, которая, как обычно, возилась у печи. Федор заметил, как Ульяна, прижав обе руки к груди, умоляюще смотрела на мать. Потом, пока гости крестились, выбежала из избы.

— Доброго счастья, долгой хорошей жизни вам, живущим в этом теплом дому. Доброго вам всем здоровья, — поздоровался отец.

Он поклонился мужикам, плетущим сеть, затем повернулся и медленно поклонился хозяйке. Федор и мать поворачивались вслед за ним и кланялись своим чередом.

— Отдохните, погрейтесь. — Иван Васильевич поднялся с табурета и отложил работу. — Гости к нам пожаловали издалека…

Хозяин за руку поздоровался со всеми тремя и сел на лавку, поближе к столу.

— Садитесь, гости дорогие, отдохните… — отозвалась и Дарья от печки, но к гостям не подошла, а с пустым ведром вышла из избы. Пантелеймон тоже поднял голову, осмотрел вошедших, даже и головой кивнул, но продолжал ловко вязать свой конец сети.

— Да вроде и не замерзли сегодня, и ноги наши не перетрудились… Но присесть придется, — неулыбчиво и с достоинством произнес отец и первый сел на лавку у порога, с другого конца стола. Федор с матерью устроились рядом.

— Мы к вам, Иван Васильевич, по большому делу пришли, — взяла мать нить разговора в свои руки. — По большому, по серьезному делу. И как же это, Иван Васильевич? И дочь твоя, красивая да милая, и Дарья… Нас, что ли, испугались да сбежали? Без них ведь наш разговор — не разговор.

— А ну-ка, Панте, сходи. Куда их вдруг… бес потянул, — сердито повелел сыну Иван Васильевич.

— Сами придут. Не навек вышли, — не оторвался от работы Пантелеймон, и по голосу его можно было понять: злится.

— Сходи, — веско повторил Иван Васильевич. Пантелеймон тут же бросил вязание и заспешил к двери. Но навстречу ему уже шла Ульяна. Федор с радостью увидел на ее плечах черную шаль в пышных красных цветах, его подарок.

— Вот они сами, — буркнул Панте, снова садясь за работу.

За Ульяной вошла и мать, недобрыми глазами смерила дочь, незваных гостей.

— Там у нас в сенях… оленья туша… Ваша, что ли? — спросила Дарья.

— Мы принесли, — поднялся Федор, — вам, Дарья Трофимовна.

Затем взял у матери сверток с подарками и положил на стол.

— Вот, Дарья Трофимовна, я же говорил… что приеду свататься еще до Великого поста. Вот и приехали. И батя, и матушка — как и обещал. Снова бью вам челом и прошу выдать за меня Ульяну. А тот олень и эти вот шкурки — вам в подарок. От всего сердца. Не обессудьте, не откажите принять.

Федор развернул сверток. Он брал каждую шкурку, встряхивал ее на свету, на вытянутых руках и бережно укладывал прямо на стол.

— Сам для вас старался…

Дарья подарки даже взглядом не удостоила.

— Я же сказала тебе, Федор: если по такому делу — не ходи к нам, ни к чему это. Наша Ульяна…

Но Дарью резко перебил Иван Васильевич: — Стой, Дарья! Хватит. Нечего перед хорошими людьми выставляться. Не все же от нас, стариков, зависит. Пора и молодых спросить. — Он повернулся к Ульяне. — Что сама-то скажешь, дочка?

Ульяна сидела чуть живая. Вот она вздрогнула, вспыхнула кумачом, потом уткнулась в плечо отцу:

— Согласная я, батя, согласная.

— Ну вот, Дарья. Слышишь, что дочь говорит? — строго и печально обратился Иван Васильевич к жене.

Ульяна птицей вспорхнула от отца к матери, обняла ее, прижалась к материнской щеке:

— Маменька, родненькая… не серчай, маменька, отпусти меня. Я давно Федю люблю, давно, не могу без него, засохну…

Дарья захлюпала носом, сама обняла Ульяну:

— Ах ты, сердечушко мое ненаглядное… Этак далеко хочешь уехать да отца с матерью оставить, — запричитала она.

— Маменька, да не в Питер же… Изъядор — свой край, не дальний свет… — Ульяна объясняла матери, плакала и смеялась одновременно, понимая, что та уже сдалась.

Дарья перестала плакать, вновь посуровела лицом. Передником вытерла глаза Ульяны, затем осушила свои слезы. И — широко перекрестилась:

— Тогда… Благослови Христос.

Затем, держа дочь за руку, вывела ее от печки, поставила перед отцом. Иван Васильевич встал:

— Жалко дочку, гости дорогие, ой как жалко отрывать от себя. Сами видите, какую красавицу вырастили… Но не худые люди и сватают. За хорошего человека почему не отдать? Не на каторгу ведь… Коли любят друг дружку, пускай радуются, да счастья вам, дети, на всю жизнь…

Отец перекрестил Ульяну, стоявшую с опущенной головой. Затем взял ее за левую руку и вывел на середину избы:

— Ну-ка, Михалыч, подойди поближе…

Федор встал и подошел к ним. Протянул свою правую руку Ивану Васильевичу. И тот соединил ее с рукой Ульяны.

— Возьми, Федор. Отдаем тебе дорогую и любимую дочь. Жалей и береги. Как мы сами ростили… жалеючи…

Иван Васильевич перекрестил обоих и вдруг отвернулся к окну, почти прижался лицом к стеклу. Федор держал горячую руку Ульяны и чувствовал, как дрожала она всем телом. Да и у него сердце так колотилось в груди, будто жеребенок прыгал в тесном загоне… Наконец он догадался: надо усадить Ульяну на лавку, пока не свалилась, чего доброго, в обморок. Девушка благодарно приподняла длинные свои ресницы.

— Ты… разденься… Федя, — сказала чуть слышно.

И тут оборотился к гостям Иван Васильевич, преодолевший минутную слабость.

— Разденьтесь, гости дорогие, разденьтесь, милости просим. Дарья, — обратился к жене, — ну, хватит хлюпать, готовь стол.

— Сейчас, Иван, только переоденусь, — ответствовала Дарья как ни в чем не бывало, от ее непримиримости не осталось следа. — Ульяна, — позвала она дочь, — сходи в подпол за шаньгами…

Ульяна светящимся взором посмотрела в глаза Федору, осторожно освободила свои руки, пошла помочь матери. Дарья вынула из сундука сверток и выбежала в другую половину избы переодеться…

Обвенчались Федор с Ульяной в Кыръядинской церкви. Пировали два дня: первый день у тещи и тестя. Второй — у бабушки. На третий собрались домой. В передних санях Федор с Ульяной. Теща сказала: голубь с соколом. Отошла Дарья, помягчела, оттаяла.

Трудные, смутные, непонятные времена и порядки установились на коми земле. А для Федора та весна и лето, да и осень были самыми счастливыми в жизни. И сколько потом ни вспоминал — в лагере особенно — да, самые что ни на есть счастливые.

Была рядом с ним Ульяна, его хорошая, его ласковая, самая красивая, любимая жена. И все-то вместе, все-то вместе. Тянуло их друг к другу неизменно, хотя, казалось, все медовые месяцы давно миновали. Дрова ли заготавливать на зиму — вместе, луга ли расчищать или сети ставить — никакой работы не чуралась Ульяна и от Федора ни в чем не отставала. Даже в лес с ним просилась, когда он ходил проверять или ставить свои ловушки. В первый раз тот нерешительно посмотрел на отца. Как-то неловко стало и за себя и за молодую жену.

— Да бери, бери с собой, коли ей так хочется, — лукаво улыбался батя. Ему любо было, что дал им бог невестку быструю да толковую во всем. — Бери-и, не пожалеешь. А мы тут и сами обернемся, дело привычное.

Федор, конечно, старался уберечь Ульяну от тяжелых работ, больше брал на себя. Да ведь как убережешь, когда она первая за все хватается. Всякое дело так и горит у нее в руках — любо-дорого посмотреть.

— Да не бойся ты, Федюшко! Я же привычная, с детства праздная не сиживала, — ласкалась Ульяна к мужу, когда оставались они одни, и гладила, гладила его щеки, целовала в глаза, в губы. — Когда я с тобой — мне ничего не тяжело и так радостно, так хорошо… Я такая счастливая, даже самой страшно — во какая!

Федор и сам чувствовал к жене такую бесконечную нежность… взять бы ее в охапку да и носить, носить на руках… Да ведь люди кругом, свои и чужие. И руки — редко руки его бывали свободны для ласки, для нежности — то вилы в них, то лопата, то топор, ружье, тесак, широкий охотничий нож…