Как ни проголодались Тулановы, но ели степенно, без спешки, не стараясь упредить другого и равняясь на отца. Так же неторопливо текла за столом и беседа под потрескивание лучины в светце.
— Приезжали тут из Кыръядина… Пока вы охотились, мы в Изъядоре сорганизовали большевистскую партъячейку, — сообщил Гордей. — Одиннадцать членов партии у нас теперь и четырнадцать записались в сочувствующие большевикам. Секретарем ячейки меня выбрали.
— Гляди-ко, — удивился Федор, — откуда ж в нашей деревне такая сила большевиков объявилась?
— Фронтовики бывшие в основном. Уже многие возвернулись, у нас Василь Климович, Костя, затем ты да я — уже четверо, из Няшабожа трое, в Горояге пятеро, двое из Кероса да пятеро из Шушуна. Трое партийцев было с фронта да восемь тут приняли. Из Изъядора нашего Васька Зильган вступил в партию. Я тебя, Федя, тоже в сочувствующие записал.
— Чего ж не сразу в партийцы?
— Чтобы в партийцы, нужно было твое присутствие, иначе нельзя. — Смотри, какие строгости, — улыбнулся Федор. — Ну, записал так записал. Мы тут немного хлеба собрали. Часть роздали, а остальное оставили в прок, на зиму-весну. В каждой деревне понемногу.
— Мы, Фёдор, по решению партячейки уже все раздали, — сказал Гордей, — Все, что вы собрали, распределили по справедливости.
— Эва, удивился Федор, — собирал-то комбед… Ему бы и раздавать, комбеду. А то непорядок, одни собирают, другие раздают. Да и весна впереди, самое трудное…
— Пока вы охотились, распоряжение вышло Совета Народных Комиссаров. Декрет. Комбеды упраздняются. Но мы раздали по вашим записям, Федя. Вася Зильган нам хорошо помог, у него в бумагах порядок.
— Ну, это-то ладно, — легко согласился Федор с упразднением своей неоплачиваемой должности. — А чего весной заведем делать? Ведь вот как припереть может…
— А весной… Да. Сказывают, в Ляпине, за Уралом, в больших амбарах много хлеба запасено. И оттуда хотят вывезти этот хлеб голодающим на Эжве. Да и мы попросим, придется. Тем более, что приказ вышел: нам и уквадорцам от Горояга до Митрофаново на Печоре пробить зимник. По тому зимнику и вывезем ляпинский хлеб. Завтра из Изъядора пойдут туда четыре подводы, наших. Да из других деревень наберется — всего двадцать должно. До Рождества надо бы зимник закончить.
Мать зашмыгала носом, вытерла передником глаза:
— И Агнию нашу туда посылают… Господи, да мыслимо ли, девчонку на этакое мужицкое дело… Мы же и хлебушек свой первые отвезли, сами без хлеба остались… Теперь сестру вашу… Будто нету больше человека в деревне…
— Мама, да полно, у нас же шестеро взрослых, — отвечал Гордей. — Из таких, семей партячейка и Совет и назначали подводы. Я бы сам поехал, да ведь с таким коромыслом я пока не работник. — Гордей качнул раненой рукою.
Федор положил ложку на стол, наелся:
— Агнию, конечно, не отправим туда… Трое мужиков в доме. Я и поеду.
— Ты… — мать всплеснула руками, — да ты ж только в дом зашел, в баню сходить еще не успел, да столько недель по лесу мотался…
— Сегодня попаримся, это обязательно, мама. Ну, а в Ошъель за добычей придется кому другому сходить…
Ульяна перебила мужа, ласково обняла Агнию:
— Да мы туда по утоптанной лыжне завтра с Агнюшей сходим. Сходим ведь, Агния?
Агния, потрясенная, молча кивнула. В самом деле, отец с Федором более двух месяцев в лесу бились, уж она-то знает, каково там мужикам достается… И опять Федору из дома идти…
— Да, уж это вот как ни к чему, — молвил отец. — Что, так уж всенепременно ехать требуется?
— Да, батя, обязательно, такой приказ, — кивнул Гордей.
— Тогда, конечно… Федору придется. Он теперь покрепче меня. Уж зимник пробивать — вовсе не бабье дело. А что добыли, то из лабаза не уйдет. Доставим, — заключил отец.
— Я бы и сам, батя, — снова оправдался Гордей, — но, видишь…
— О тебе пока разговору нету.
— Да ведь не все еще, — снова оборотился Гордей к брату. — Нужно свой красный отряд сколотить. Белые кругом зашевелились, с кулацкой помощью захватили Мылдин и в низовьях Печоры поубивали многих…
— О, господи, господи, что ж творится на белом свете, — запричитала мать. — Люди друг друга убивают… видано ли? И не стыдно ведь, и бога не боятся…
Она повернулась лицом к иконам и стала молиться.
— Господи, прости и побереги. Не дай худому случиться. Сколько уж и так досталось моим деткам тяжелого и боли всякой…
— Господь, конечно, побережет, если отряд сколотим, — подчеркнул Гордей значительно. — Потому я и хотел, чтоб мужики, особенно фронтовики бывшие, далеко не расходились. Оружия вот нету. Неделю назад красный отряд заходил на Ижму, белых отогнал. Просил я у них, но ни единой винтовки не дали. Вчера в Кыръядин отправил Василь Климовича, может, волостной военком хоть чего выделит. Одни охотничьи ружья… да с ними много ли навоюешь? — жаловался Гордей старшему брату. — Съезди, Федор, нынче ты. Поправлюсь маленько, следующий раз я поеду. Но в отряд я тебя тоже запишу. Ты — как?
— Пиши, конечно, не навек же туда еду. Но думаю, никакие белые сюда не дотянутся. Нужен им наш медвежий угол…
— Кто знает! — покачал головой Гордей. — Видел я, как они в России лютуют… Лучше бы приготовиться.
Hе зря тревожился Гордей. Отовсюду шли худые вести. Ляпино захватили белогвардейцы, красные отряды отступили, запасы хлеба оказались в белых руках. И все труды по прокладке зимника из Горояга на Митрофаново пропали даром. А Федор, вместе с другими, уродовались там три недели… Начинали бить зимник в тридцать шесть подвод, а до конца дошли всего десять… Кто простыл, ночуя без крыши, кто руку ногу поранил, кого лошадь подвела, а кто и просто из последних силушек выбился: всухомять не больно-то поработаешь…
Вот и надейся на чужой хлеб! Правду говорят, на чужой каравай — рот не разевай…
Теперь одна надежда: что красные обратно отобьют Ляпино вместе с хлебом. Да ведь брюхо такими надеждами не прокормишь.
Самые тревожные вести шли с верховьев Печоры: там появились отряды белого адмирала Колчака и захватили деревню Якшу. А через короткое время дошло и вовсе страшное: в Троицко-Печорске, совсем рядом, кулаки выступили против Советов, разогнали их и во всех деревнях захватили власть. Гордей собрал ячейку и сочувствующих:
— Мужики, вы сами знаете, как жмут белые с севера, по Печоре и Ижме, в нашу сторону жмут. Мешкать не приходится, земляки. Надо самим готовиться к обороне, еще до прихода помощи из Кыръядина. Кто скажет мнение?
— А что тут баять? Никуда ведь не побежим. Здесь дом наш, жены, детишки… Здесь и оборону держать, — солидно высказался многодетный Василь Климович.
— Пусть только сунут свой белый нос, покажем, где раки зимуют, — бормотнул Вася Зильган, без особой, правда, уверенности.
— Тогда принимаем резолюцию, — подвел Гордей. — Пиши, Вася: «Изъядорские коммунисты и сочувствующие большевикам призывают жителей волости — все на защиту Советской власти на коми земле! Кованые сапоги англо-американских интервентов и их наймитов — белогвардейцев и кулаков никогда не будут топтать наши поля! Только через наши трупы смогут белогвардейцы перешагнуть Изъядорскую волость! Каждый сознательный крестьянин должен взяться за оружие и стать солдатом революции!» Написал, Вася? Ну, мужики, кто за такую резолюцию — подыми руку…
Приняли резолюцию. Федор подумал еще, что Гордей вот как изменился, надо же. Давно ли тележного скрипу боялся… А теперь вот лозунгами говорить может.
— Ты, Василий, резолюцию перепиши на отдельные листы, мы ее во всех деревнях расклеим, нам массовая поддержка нужна, всего населения. Сопротивляться белым мы уже сегодня вполне можем, у нас в отряде тридцать пять человек, фронтовики да охотники. Трусливых нету. Да еще запишутся, как собрания проведем. Вот незадача только — оружия мало. Смех сказать, на весь отряд две винтовки, пятнадцать патронов и три шашки. Остальное — охотничьи ружья. Так откуда доставать станем?
Мужики помялись, ни у кого готового решения не было.