— Мы посланы Советской властью, как сказано в бумаге, — почти в отчаянии, чувствуя, что здесь не верят ни единому его слову, сказал Федор. — Мы ничего не придумываем, все как есть. Запросите Усть-Сысольск… Хоть уездный комитет партии, хоть военкома, хоть вот Вишнякова. Меня знают, я делегатом был на съезде Советов, на последнем, в Усть-Сысольске…

— Ах-ха! Вот и раскрылся! Думаете, на дураков нарвались? Вокруг пальца обвести? По Печоре, по Ижме и в верховьях Вычегды — кругом белые. И в Усть-Сысольске тоже…

У Федора аж в глазах помутилось: как — белые? Откуда они в Усть-Сысольске? Что он городит, этот молодой, в ремнях? И что он еще сказал? По Ижме — белые… Там же Ульяна! Надо было что-то отвечать, Федор попытался собраться:

— Пока мы шли, товарищ командир, время тоже не стояло, за месяц бог весть — кто куда пришел. Это нам не известно.

— Вот и славно, вот и хорошо. А теперь и скажи: куда идете, кому несете… Последний раз спрашиваю, какое имеете задание?

— Задание я сказал: идем за хлебом, чтобы перевезти на Вычегду для лесорубных артелей. Другого задания у нас нету. Не верите — ведите нас к своему командиру, пусть разбирают по всей форме.

— По форме, значит, хочешь, — с недоброй усмешкой сказал тот, что постарше. — Будет тебе и по форме… Я вот думаю, — обратился он к молодому, — посадить их в амбар на ночь, мозги прочистятся в холодке, может, и вспомнят, кто их послал и куда.

— Да нечего нам вспоминать! — крикнул Федор. — Хватит уже! Сами сидят тут, чай пьют… А мы месяц в дороге, ноги в крови… Совсем уж спятили, что ли, коми мужика за шпиона приняли! Тьфу.

Хозяйка давно уже ушла из-за стола и все время допроса тревожно смотрела то на тех, то на других, стояла она у печки.

Крик Федора, кажется, поколебал уверенность молодого.

— Отправим в штаб, нехай там из них выбьют сведения, — сказал он, вытащил из полевой сумки бумагу, карандаш и начал быстро писать.

«Ишь ты, грамотный какой», — подумал Федор, глядя, как бегает карандаш по бумаге.

Написанное молодой вложил в конверт, туда же сунул мандат Федора. И заклеил.

— Рябинин! — позвал он.

В сенях никто не отзывался. Второй командир подошел к двери, открыл и кликнул вторично. Вошел щербатый.

— Возьми Чигринова, доставишь задержанных в штаб полка. Вручишь вот этот пакет и деньги, — приказал молодой.

— Товарищ командир, стемнеет же скоро, — заныл щербатый. — А до Покчи почти тридцать верст… это ж нам всю ночь пилить!

— Боец Рябинин! Выполняйте приказание! — повысил командир голос. — А завтра к двенадцати быть в роте.

— Есть доставить задержанных, пакет и деньги в штаб полка. К двенадцати быть на месте. — Щербатый выпрямился, взял пакет, взял мешок с деньгами. Федор подумал, если все-таки какая-то дисциплина есть среди этих вояк, может, и обойдется… А то ведь, отобрав такие деньги… черт их знает, чего им взбредет в голову. Тоже ведь… соблазн.

— Забирай свои шмотки и выходи на улицу! — скомандовал щербатый. На улице он крикнул: «Чигринов, ко мне!»

К нему подскочил молоденький красноармеец, мальчишка совсем.

— Ты со мной. Доведем белых шпионов в Покчу, в штаб полка.

— Заладил, — не выдержал Федор, — шпионов они поймали…

— Заткнись! — замахнулся щербатый. — В штабе хайло раскроешь!

— И когда же мы их поведем? — поинтересовался молоденький.

— А прямо сейчас приказано.

— Да ведь скоро ночь, — заканючил Чигринов.

— Ночь-полночь, приказано — значит, веди. Иди возьми у Сандрина наган с кобурой, с наганом удобнее, и свяжи шпионам руки сзади, чтоб не вздумали рыпаться.

— Рябинин… да мы ж всю ночь будем топать… — опять заныл красноармеец.

— Выполняй приказание, мать твою туды-сюды! — Щербатый выругался зло и похабно и толкнул молоденького в нужную сторону, так что тот сразу набрал скорость. Скоро он вернулся обратно. На боку висела кобура, а в руке он держал тонкую веревку.

— Да куда мы денемся, — удивился Федор. — Вы хоть ему-то не вяжите, он с больной ногой не дойдет без палки, — сказал Федор щербатому, когда тот начал вязать Паршукову руки.

— Жить захочет — он у меня бегом побежит, он у меня лошадь обгонит, — со злым весельем отрезал Рябинин, и Фёдор понял по тому веселью: этого Рябинина ничем не взять, ожесточился, от такого добра не жди.

— Потерпи, Григорий Иванович, — обратился Федор к товарищу, — что тут поделать? Скоро кончатся наши беды… Придем в штаб, разберутся там, потерпи, — подбадривал Федор, но тревога уже заползала в сердце: что за спешка такая, на ночь глядя пускаться за тридцать верст…

— Молчать, белая сволочь! — рявкнул щербатый, злясь все более.

Федор решил больше ни в чем не перечить и молчать до самой Покчи. Судя по всему, ночь им предстояла адская, все силы придется собрать, чтобы со связанными руками отмахать этакий конец.

— На том свете кончатся наши мучения, — ответил Паршуков по-коми. И сразу получил пинок от щербатого:

— Кому сказал — заткнуться!

За спиной Федора, почти у самого уха, фыркала лошадь парнишки-конвоира, а на Паршукова почти беспрестанно орал щербатый, подгоняя когда словом, а когда и пинком. Могли бы подводу дать, подумалось Федору. Сани какие… Тоже мне, заботники… Тридцать верст отмахать пешком, да с такою ногой, как у Иваныча, да чтоб конвоиры вернулись к двенадцати завтра… Это ж бегом надо бежать… Как это он считал, версты и время… интересно. Мне не верит, что месяц сюда тянулись, а сам… Но эти мысли о несоответствии времени и расстояния снова заслонили думки об Ульяне. Как она-то, с ребенком… если там кругом белые?.. А может, соврал молодой командир, брал их с Паршуковым на пушку? И такое вполне может быть, — немного успокоился Федор. Насчет Усть-Сысольска он явно загнул… для проверки, наверное. А он, тютя деревенский, сразу поверил. Но, может, и хорошо, что поверил, клюнул, так сказать, на удочку. А то ведь война, она и есть война — шлепнут за сараем, ищи виноватых на том свете…

Паршуков хромал молча, но видно было, как тяжко давалось ему это испытание. Он уже и спотыкался, и падал на дороге, Федор помогал ему подниматься, подставляя ногу, чтобы Григорий Иванович хоть спиною мог опереться на что-то. Щербатый орал все злобнее. Затем он затих, на некоторое время оставил Паршукова одного и подъехал к молоденькому конвоиру. Они минут десять — двадцать ехали рядом, о чем-то говорили негромко. Потом догнали «шпионов». Парнишка поравнялся с Федором и скомандовал: «А ну, стой!»

Федор замер, остановленный не столько приказом, сколько новым выражением лица молоденького конвоира.

— Стой… Подыми руки, повыше…

Федор оглянулся. Паршуков тоже стоял, за второй лошадью. Щербатый молчал и смотрел. Конвоир Федора нагнулся, ножом стал резать веревку, которой были связаны руки. Ну, дотумкали наконец, подумал Федор, разминая затекшие запястья. С вольными-то руками побыстрее пойдем, — повеселел он. Но красноармеец сказал вдруг:

— А ну, пошел! Пошел-пошел, убирайся!

Федор растерялся. Если это еще одна проверка, то глупее ничего придумать нельзя. Куда он «уберется» без денег, выданных ему на хлеб для рабочих?..

— Ты чего, спятил? — спросил Федор. — Куда это я пойду? Никуда не пойду. Идем в штаб, разберемся, а уж потом…

— Какой тебе штаб, дурак! Пошел вон, пока живой! Беги, говорят, — беги! — Чувствовалось, молоденький конвоир сильно нервничает, даже заикаться начал от волнения.

На сердце у Федора стало совсем плохо, только сейчас понял он, в какую беду они попали. Он так и остался стоять на дороге, конвоир, натягивая поводья, попятил коня. Федор на секунду опустил голову, толком еще ничего не понимая, а когда снова поднял, на него, в пяти шагах, смотрел черный зрачок нагана. Лошадь под конвоиром стояла смирно, промахнуться с такого расстояния он не мог. Грохнул выстрел — Федору словно обухом топора шарахнули. Голову ударило, будто падающим деревом… Ноги подкосились сами, Федор рухнул лицом в мягкий снежок на дороге…

…Он возвращался в сознание трудно, словно всплывал с большой-большой глубины, куда занырнул, не рассчитав воздуха в легких. Сначала он услышал шум, и долго-долго не мог понять, где и почему так сильно шумит. Это было так, будто на одном большом столе кипело сразу сто самоваров… Прошло, наверное, часа два, пока Федор понял: шумит у него в голове. Прошло еще сколько-то времени. Шум начал постепенно стихать, самовары остывали. Прозвучала какая-то далекая писклявая команда… Федор не сразу понял, откуда она и кто кричит. Потом, через время, сообразил: это он сам, неизвестно откуда, стоит, смотрит на себя самого и кричит: открой, открой глаза!