— А почитай, с того света, товарищ Вишняков… Ты меня туда послал, ну вот, я тебе оттудова привет принес. В рай не пустили, в ад я сам не восхотел. Так что принимай, какой есть, — покривился Федор в улыбке.

Котомку он бросил в угол, под стул у дверей, шапку и шубу повесил на гвоздь. Подошел к столу и сел рядом, без приглашения.

— Ты еще и шутишь, — с недоверием смотрел на него Вишняков. — Гляди-ка… Ушел с такими деньжищами… да и пропал. — В голосе Вишнякова появились злые нотки. — Ни слуху ни духу… столько месяцев… Подумать только. А он — живой, да еще и шутить пришел. Ну ладно. Туланов. Хлеб — где?

— Хлеб… да… — Федор положил перед Вишняковым ту самую справку за подписью Гурия. — Вот, все тут…

Вишняков перевел взгляд с Федора на бумажку, которую тот положил перед ним. Прочитал, посмотрел на Федора, причем выражение его лица никак нельзя было назвать умным — но Федору было не до смеха. Снова опустил глаза на справку, снова прочитал.

— Да ты… что… Туланов… издеваться надо мною вернулся? Объясни толком: что ты мне подсунул? Заместо денег, заместо хлеба.

— Не получился хлеб, Вишняков, — начал рассказывать Федор.

И подробно поведал всю свою дорогу туда, с Паршуковым, и все, что произошло там, на чердынской земле. Словом, все-все-все. Даже метку на щеке показал. И дырку в десне от выбитых пулей зубов. Вишняков долго молчал. Сказал потом:

— Смелый ты человек, матрос… Ушел отсюда, взяв триста тысяч… Обратно вернулся пустой, с бумажечкой и длинной сказкой… волшебной… Красные его недорасстреляли. Ну надо же придумать такое, Туланов. Да красные простого человека защищают, для того они и красные, Туланов. Да если б они твой мандат увидели, что деньги назначены на прокорм рабочему классу — заготовителю дров, они бы тебе… все условия… А ты мне сказочки загибаешь… Ну кто тебе поверит, скажи? Ты ведь ой какой не дурак, Туланов. Не сказать, чтобы шибко грамотный, но — не дурак. Иначе бы тебя партия не определила ко мне заместителем… Ты бы хоть про остальных не думал, будто они такие придурки, что бумажки твои примут…

— Слушай, Вишняков, — медленно закипал Федор. — Справка — не сказка. И подпись там, и печать. И против Колчака не десять полков сражались, а наверняка один Бугурусланский, других таких… вряд ли есть. Пойди да запроси, коли не веришь. А мне пожрать дай хоть чего да кипятку, я со вчерашнего дня… не ел…

— Постой, Туланов. А сюда, ко мне, ты откуда пришел?

— Как — откуда? — удивился Федор. — Прямо с дороги пришел. Никуда и не заходил. А котомка третий день как пустая. Крошки нету. Мне ведь наши вояки из тех трехсот тыщ ни рубля не оставили… Все против Колчака пошло.

— Так ты ко мне… сразу с дороги? Оттуда?

— Ну откуда ж еще, Вишняков! Я что, не понимаю, какой груз на тебе лежит…

Вишняков подумал, помолчал. Сказал, не удержался: — Даже этот момент у вас предусмотрен, Туланов… Молодцы, ничего не скажешь. Добротно задумано… Федор сплюнул:

— Тогда поди к черту!

— Я те пошлю, я те пошлю… к такому черту пошлю с твоей сказкой — тебя там ни один ангел не сыщет!.. А ну — сдай наган, сказочник!

— Какой наган, Вишняков?.. Ну ты совсем спятил.

— Так. Ясно. Тут разбираться — не в моей власти. Видит бог, Туланов, я к тебе относился с полным доверием. Иначе как выдать такую сумму? Да что — сумма! Дело тебе доверили! Здоровье тебе доверили наших рабочих, детей ихних! А ты… Ну — погоди, Туланов. Я на себя много брать не стану, но ты перед людьми ответишь за свои шуточки… Ни один красный командир не может отобрать деньги у советской организации! Нету такого права ни у кого! Иначе это не государство будет, а… а… — Вишняков не был готов к таким сравнениям, поэтому застрял и замолчал.

Встал, лицо официальное, злое. Жди здесь.

Вышел, заперев Туланова на ключ. Вернулся через час, не один — с красноармейцем, вооруженным винтовкой.

— Ты, Туланов, арестован. Такое решение принято: мы точно установим, где и как погиб Паршуков, куда делись триста тыщ казенных денег. Где ты обретался столько месяцев. Тогда и будет с тобою разговор. Все! Шагай.

Глубокая тоска навалилась на Федора. Ждал он этого разговора, представлял его во всех подробностях, и вопросы Вишнякова, и свои ответы ему и кому там еще отвечать придется. Но все равно — несчастье казалось теперь даже больше того, что ему удалось пережить. Там, в слободе, не верили чужие люди, которые его не знали да и знать не желали. Хотели они увидеть в нем белого шпиона — и увидели. Они, скорей всего, и договорились с конвоем, чтобы шлепнули их с Паршуковым за околицей, без лишнего шуму: ведь хозяйка слышала, как их допрашивали, видела деньги. И надо было при ней отдать громкий приказ: мол, доставить в штаб…

А здесь, дома… Ведь свои же! Как можно не верить человеку, которого давно знают? Да что ж это деется на вольном свете? Когда ж теперь он увидит Ульяну, дитя свое — когда? Пока напишут, пока запросят, пока обратно ответ добежит… Да и добежит ли.

За две недели ожидания, в отдельной камере, в тюрьме, и сердце, и душа, и сознание Федора — все устало, бесконечно устало ждать и надеяться. Горе давило тяжестью непомерной, надежда почти угасла. Месяц минул после ареста. Освобождать его явился сам Вишняков. Он вошел в камеру и долго стоял перед Тулановым, стоял и смотрел молча, не в состоянии свыкнуться с мыслью, что его, Вишнякова, никто здесь не собирался обманывать.

— Ну ты и фрукт, Туланов… Смотри, какой ты фрукт… Можно сказать — овощ! — Он покрутил головой. — Да ты ведь и вправду — невиновен. Ну нисколечки невиновен, да еще и пострадал ни за что. Там — пострадал. Да тут… я добавил, вернее, — мы. Я, брат, не один принимал такое решение… Так что давай без обид. История-то невероятная, Туланов! Ты меня тоже пойми, Федор Михалыч!..

Федор молча ждал конца тирады.

— Командование Шестой армии сообщило — да, был такой факт в Бугурусланском полку, документально зафиксирован в ревтрибунале армии… Ну ты счастливый, Туланов… Это ж надо такому счастливому родиться: пулю, нацеленную в затылок, схлопотать, да и живому остаться! Да что — пулю… Триста тыщ казенных рублей потерять, заместо притащить в мешке бумажку с дурацкой печаткой — и к стенке не встать… Ну, Туланов, ты везун… Такой везун, прямо пробы некуда ставить… Тебя показывать надо — за большие деньги…

У Федора в груди, в горле завязался такой тугой узел, что ни дыхнуть, ни выдохнуть. Больно зажало сердце. Он закрыл глаза, затылком уперся в холодную стену и ждал, когда хоть маленько ослабнет в груди.

— Идем отсюдова, Туланов. Хорошенько попарься в баньке, отоспись да выходи завтра на работу. Дел — во! По горло!

Федор натопил баньку сам, жарко. Попарился, а заместо отдыха — постирал белье. Тут же и высушил. Еще попарился, отдохнул и снова попарился. Вышел из бани чистый и чуть живой. Выпил самовар чаю да уснул, не погасив света.

Утром на работу пришел с котомкой. Вишняков опять удивился:

— Ты чего? С котомкой? Никуда пока не пошлю тебя, в конторе посиди. Отдохнешь, оклемаешься, тогда уж…

— Я домой пойду, Вишняков. Здесь работать больше не стану. Все, хватит. Для чего человек уродился, тем пусть и занимается. Моя доля — деревня и лес. Охотничать да земельничать… И я с нею согласен, с такой долей…

— Мало ли, Туланов, с чем ты согласен… Я, может, тоже… Да… Такие решения столь резво не принимаются, Туланов. Да потом есть и партийная дисциплина…

— Все, Вишняков, я свое слово сказал. Теперь, после всего, меня никакая дисциплина не удержит. Да и с тобой, в любом случае, я работать не стал бы.

— Это еще почему? — обидевшись, спросил Вишняков.

— А потому, — отрезал Федор и надел шапку. — Вот еще чего… У Паршукова в Усть-Неме осталась жена и детишек четверо. Помоги им, богом тебя прошу. Ты все же какая-никакая, а власть. Ты его послал за делом, а он там пулю получил. От своих получил — да ведь вдове не легче от этого, Вишняков. Для Советской власти работал, за нее и погиб, безвинно. Помоги, слышишь?