Он отметил, что Тома подурнела за время их недолгой разлуки. Может быть, ему это только показалось, ведь он не успел как следует рассмотреть жену, приглядеться к ней. Поднять на нее глаза – и то тяжело. Но, однако, успел оценить, как нелепо жена одета: старое длиннющее голубое пальто, с оторванной верхней пуговицей, изъеденные дорожной солью коричневые высокие сапоги, а этот наиглупейший платок…

«Откуда только откопала это старье, она ведь уезжала совсем в другой одежде!»

До него вдруг дошло, что эти изъеденные молью и временем наряды эксгумированы с пыльного чердака покосившегося деревянного загородного дома. Ну что же, у каждого свои странности! Нежин решил, что с его стороны деликатно не указывать ей на это впоследствии.

А ее лицо! Оно стало каким-то одутловатым и болезненно бледным! Ничего не выражающим! Словно каменным! Влажные пухлые губы превратились в строгую ниточку, отчего нос как будто бы даже заострился.

Он коснулся кончиками пальцев своих пульсирующих висков.

«Нет, она определенно подурнела!» – пришел к окончательному для себя выводу.

Из коридора Нежин заглянул на кухню. Две черные пластиковые стрелки на круглом циферблате часов сошлись в групповом экстазе с неизвестностью. Пора одеваться. Сегодня у него дела в издательстве, которые необходимо разрешить до конца недели. Кроме того, хотелось узнать о судьбе нечаевской рукописи. Для этого, конечно, нужно попасть к самому Кириллову. Получить информацию из первых уст. Нежин не знал наверняка, на месте ли тот сегодня, ведь с понедельника толстяку нездоровилось, два дня он отсутствовал, после чего, появившись наконец в издательстве, решительно отказывался принимать кого бы то ни было. Одни поговаривали, что у него что-то с легкими, другие – с сердцем. В любом случае, Нежину хотелось рискнуть.

Два или три раза он пытался дозвониться по номеру, записанному на салфетке, и обе попытки не увенчались успехом. Один раз кто-то все-таки снял трубку на том конце провода, сопел в нее, противно причмокивал и щелкал языком, но так и не проронил ни слова. Нежин предположил, что мог просто ошибиться номером, а шутник на том конце решил его нелепейшим образом разыграть. Неведение только подхлестывало чувство отчаяния.

«А что, если я совсем опротивел Нечаеву с момента нашей последней встречи? Что, если он решил покинуть город?» Подобные мысли ввергали Нежина в состояние полного смятения, перетекающего в безысходность, от которой хотелось схватиться за голову и метнуться навстречу неизвестности в надежде столкнуться со своими реализовавшимися фантазиями.

Практически вся прошедшая рабочая неделя состояла из унылой канцелярской работы, на которой Нежину никак не удавалось сосредоточиться, и пары выездных деловых встреч. Одна из встреч проходила в дешевенькой гостинице, в номере Мещанинова, который зачем-то старался напоить Нежина. Теперь Нежин даже не мог вспомнить предмет разговора. В памяти выплывали отдельные фрагменты и образы: небольшой деревянный столик, две рюмки, одна полная, другая – полупустая, румяные щеки Мещанинова, зеленый узорчатый ковер в тон полосатым обоям. Да, неплохо бы заглянуть в ежедневник.Из выдвинутого ящика комода в спальне Нежин потянул за рукав измятую рубашку. Гладить воротник и манжеты совсем не хотелось. Вернее, не хотелось привлекать к себе какое бы то ни было внимание. Надо как можно быстрее и незаметнее сбежать из квартиры. А извинения могут и подождать. В любом случае, их лучше заранее продумать.

Нежин подпер рукой подбородок и застыл на мгновение перед раскрытыми створками старого платяного шкафа. С верхней полки, едва не вывалив на себя все содержимое, выудил шерстяной свитер. Решил остановиться на нем.

А за окном тем временем праздный гуляка ветер перебирал ветви голых тополей, раскачивал их ленивые стволы. Ветер срывал с переполненных мусорных баков бумажный ворох, поднимал ввысь, там терзая, после чего аккуратно опускал на асфальт и гнал по тоскливым сырым улицам и проспектам. Сквозь дождливую серую пелену, нависшую над городом, угадывался мерцающий диск холодного осеннего светила, застывшего в вышине серебряным пятном.

Выйдя из дверей издательства, Нечаев неторопливо побрел в сторону своего автомобиля, брошенного неподалеку от Русалочьей площади. В разгар рабочего дня в старом районе города тяжело найти место для парковки. В свое время тысячи мелких клерков заполоняли узенькие мощеные улочки к десяти часам утра. Теперь эти улочки, некогда пешеходные, освещаемые по ночам старыми масляными фонарями, заполняли тысячи разноцветных автомобилей, в большинстве своем стареньких и расшатанных. К сожалению, время масляных фонарей навсегда ушло, и царствовала эпоха дешевых черных костюмов, висящих на своих одутловатых обладателях, засаленных белых воротничков и, конечно же, пошлых безвкусных галстуков. Старый район с его узкими улочками теперь представлял собой корчащегося на солнце спрута, безобразного и скользкого в своей лжи и помыслах. Это пристанище для огромного числа вредоносных, нередко и смертоносных бацилл за последние двадцать лет заметно разрослось злокачественной опухолью в живом организме Древнего города. Но иные места оказались не тронуты зловонными метастазами, например Бо, старый железнодорожный вокзал, единственный действующий, возведенный еще при монархе за какие-то рекордные четыре года, небольшой островок Русалочьей площади.

Сутулая фигурка хрупкого фавна медленно проплывала над столетним серым булыжником площади. Тяжелые неуклюжие валуны выглядели слишком грубыми, а оттого – недостойными благородного касания пары изящных стоп. Небольшой фонтанчик в центре площади перестал гонять воду еще в первых числах сентября. Бронзовая девушка с рыбьим хвостом, восседающая на огромном валуне в центре, составляла основной элемент незамысловатой композиции фонтана.

Нечаеву хотелось петь. И не хотелось верить в то, что уже совсем скоро по утрам на траве будет заметен шершавый налет инея, а лужицы на тротуарах скует тонкая, едва заметная ледяная пленка. А там, там совсем недалеко и до первых пушистых метелей.

Встреча с Кирилловым длилась почти два часа, и сказать по правде, сильно вымотала Нечаева. Но несмотря на это, юноша пребывал в приподнятом настроении: через какие-то три-четыре дня его рукопись уйдет в печать.

Он на минуту остановился у фонтана, всматриваясь в чарующую улыбку бронзовой красавицы. Справа на деревянной скамейке двое детей, мальчик и девочка лет восьми, под присмотром пожилой няньки играли в скрабл. Нечаев улыбнулся, буркнул что-то себе под нос и пошел дальше.

Его терзали некоторые сомнения, касающиеся реализации будущей книги, а также гонорара. Но по большему счету, вся материальная сторона вопроса мало волновала Нечаева в преддверии эйфории, которая готова была волной обрушиться на него, едва ощутит он шероховатую поверхность бумаги подушечками пальцев.

Вальяжно развалившись в кресле, лоснящийся от пота Кириллов около часа разъяснял условия соглашения, попутно роняя пепел зажатой между пальцами сигареты на зеленый ковролин. Бумаги были подписаны под пристальными взглядами господ в позолоченных рамах. Кириллов производил на Нечаева двойственное впечатление: с одной стороны, импонировал чувством юмора и деловыми качествами, с другой – отталкивал неприкрытой театральностью.

Нечаев миновал площадь и свернул вправо, на небольшую улочку, на которой рядом с сувенирной лавкой бросил свой автомобиль. Нечаев засунул руку в карман и нащупал холодную каплю металлического брелока. Впереди по левой стороне улицы на ветру раскачивалась деревянная вывеска дешевого кабачка. А вот и расписная сувенирная лавка. Под звон тренькнувшего изнутри колокольчика распахнулась входная дверь, и по ступеням вниз ловко сбежала темноволосая девушка. На долю секунды они встретились взглядом, и спешащая незнакомка, промелькнув мимо, наградила юношу застенчивой улыбкой. Он улыбнулся в ответ и обернулся было назад в надежде поймать ее волнующий взгляд еще раз, но она, пряча лицо в поднятый воротник легкого осеннего пальто, не оборачиваясь, заторопилась в сторону площади. Как жаль! Мимо деловито просеменила старая дворняга.