— Само думается.
— Ты все это презирай — женихов, поклонников.
— Тебе хорошо говорить: только бровью поведи — любой побежит следом.
Нестройной, растянувшейся колонной мы прошли мимо Курского вокзала, свернули на улицу Обуха, потом бульваром спустились к Яузским воротам и вступили на Устьинский мост. Ветер здесь дул резче, трепал волосы, рвал концы шарфов, полы расстегнутых пальто. Я взглянула вниз. По воде скользили тени, и казалось, что река то хмурится, то улыбается. Кто-то пытался запеть. Голоса, подхваченные ветром, уносились вдаль и глохли. Эльвира вздрогнула и теснее прижалась ко мне.
— Пробирает, а? Конец апреля... Знаешь, Женя, забудь все, о чем мы говорили. Забудешь?
— Уже забыла, Эля,— сказала я, тоже вздрагивая от сквозняка, и сбоку взглянула на нее, на ее нос, крупный, не женский, с выпирающим гребешком посередине, на ее полную грудь и большие руки — она комкала, стягивая пальцами, отвороты плаща. Во мне шевельнулось участие к ней, к ее боли, к ее мечте. Мне искренне хотелось, чтобы она, беззлобная, бескорыстная, услужливая, была счастливой...
— Шире шаг! — крикнул командир отряда Степан Верещагин, парень с четвертого курса; од шагал впереди колонны спиной вперёд, вжимал голову о ежиком волос в костистые плечи, заслоняя шею поднятым воротником кургузого, выше колен пальтишка.
Колонна растянулась.
— Девочки, не отставайте! — подбодрил Боря Берзер, опережая нас.
И мы, я и Эля, не расцепляя рук, побежали догонять ушедших.
На Павелецкой-Товарной стояли на путях запыленные вагоны с цементом, со стройматериалами... Эле и мне вручили носилки и подвели к вагону с распахнутой дверью. Весь вагон от пола до потолка был набит желтыми бумажными мешками, плоскими и увесистыми. Вадим Каретин и Аркадий Растворов спихивали с верхних рядов мешки, внизу их подхватывали и взваливали на носилки.
— По одному мешку будете носить или по два, а может, по три? — спросил нас Вадим с лукавой усмешечкой.
— От одного закачаются,— сказал Аркадий сочувственно.— Пятьдесят килограммов не театральный ридикюль все-таки... Встаньте поближе, девочки! — Мешок шлепнулся на носилки и сразу же оттянул нам плечи.— Пошли! — крикнул он.— Старайтесь шагать в ногу.
Мы отодвинулись, и наше место заняла другая пара с носилками. Эльвира шла впереди, и я видела, как натянулись ее руки, точно струны.
Мы пересекали двор — от тупика к длинному складу под железной кровлей. У склада мы приподнимали один край носилок, и мешок соскальзывал на ящик, ребята подхватывали, передавали другим, а те, в свою очередь, укладывали его в ровные штабеля.
После пятого «рейса» мы посрывали с себя пальто, остались в кофточках и брюках. Стало легче и веселее. Молодое солнце припекало жарко, ветер озорно взвихривал пыль, и мы, смеясь, отворачивались, щурили глаза. По всему двору — от вагонов к складу — сновали ребята наших отрядов, толкались, задевая друг друга плечами. Одежда постепенно покрывалась цементом. Борода у Аркадия все более седела и как бы дымчато курилась, а ресницы Вадима стали совсем белыми.
Я впервые почувствовала усталость. Она прилила к плечам, стекла по рукам к ладоням: пальцы едва сжимали поручни носилок. На круглой спине Эльвиры вдруг обозначились лопатки, удлинилась шея, как бы сразу похудев, на завитках волос, выглядывавших из-под косынки, густой изморозью осела пыль. Мы стали замечать, что качаемся сильнее, спотыкаемся чаще, сбиваемся с ноги — устали. Боря Берзер, проходя мимо, похвалил:
— Молодцы, девчата! Хорошо работаете.
Было видно, что не только мы, девчонки, но и ребята умаялись от непривычной нагрузки: умолкли взрывы смеха, насмешки, иссякли остроты. И когда объявили перерыв, движение во дворе оборвалось мгновенно. Все сели почти там, где застало их это долгожданное слово. Мы оторвались от измотавших нас носилок, отодвинулись от вагона и опустились на стопку свеженапиленных, нагретых и пахнущих сосной тесин. Теперь усталость завладела всем телом; было невмоготу шевельнуть ни рукой, ни ногой. Эльвира достала из сумочки апельсин, медленно и неохотно очистила его, разломила пополам, молча подала мне. Дольки оказались суховатыми, дряблыми, без всякого вкуса. Вадим, присев возле нас на корточки, подмигнул глазом в запыленных мохнатых ресницах.
— Это лишь один день. А там, в Сибири,— с утра до вечера. В течение двух месяцев. Одумайтесь, девочки, пока не поздно, пожалейте свою молодость.
— Сам не больно силен,— сказала Эля.— На себя посмотри: руки-то дрожат.
— Не богатырь, это верно,— сознался он.— С детства трудовой закалки не получил, в армии службу нести не удалось. Но ничего, не жалуюсь: вагон-то пуст. И мышцы налились железом. Прикоснись, Эля.— Он согнул руку в локте, напрягая мускулы, и приблизил ее к Эльвире; она притронулась к руке и поморщилась с пренебрежением.
— Слабовато еще. Мало работал, не старался..
— А вот взгляни на мою левую! Держись.— Аркадий кинул за голову ладони, сплел пальцы.— Цепляйтесь за локти. Ну, скорей!
Мы, ухватившись, повисли на его руках. Аркадий, стал крутиться на месте, и нас разнесло в стороны, как на карусели. Эльвира взвизгнула:
— Стой! А то оторвусь...
— Испугалась? — Растворов остановился, опустил руки, ухмыляясь, довольный, с его бороды сизой пылью цемент оседал на клетчатую рубашку с расстегнутым воротом; сильная и уже загорелая шея держала голову крепко и высокомерно.
«Такая шея,— подумала я,— под стать характеру, не согнется...»
— Тебе одному целый эшелон разгружать впору,— сказала Эльвира.— Не умаешься.
— Помощников нет.— Аркадий достал из кармана плаща большой сверток, зашуршал газетой, разворачивая.— Мать сунула уже в дверях. Перекуси, говорит, сынок, заморишься ведь. Ого, курица! Сойдет...— Курица оказалась большой, хорошо сваренной и чуть поджаренной, до румянца.— Пошарим еще в другом кармане.— Аркадий вытащил еще один пакет, с котлетами и хлебом, потом бутылку кефира.— Предусмотрительная женщина моя мать, жалеет свое дитя. Придется объявить ей благодарность в приказе... А что дали тебе, Вадим, твои тетушки, какие яства?
— Мои тетушки — интеллигентные женщины и уважают пищу только духовную. Для одного человека — целая курица! Да вы что, смеетесь? Бутербродик с колбаской, бутербродик с ломтиком сыра — ломтик толщиной в бумажный лист! — и четвертушку яблока, которое уже месяц лежало и превратилось в вату...— Он развернул хрустящий пергамент; так оно и было: два крошечных бутерброда и четверть яблока, как для младенца.— Вот полюбуйтесь!
— Да...— Аркадий сокрушенно покачал головой.— Тебе не грозит смерть от обжорства. Придется мне с твоими тетушками провести разъяснительную работу, если, конечно, их не испугает эта перспектива.
— Это верно, больше всего на свете они боятся, по-моему, его...— Вадим кивнул на Аркадия.— Как он появляется, а в особенности с дружками — Мишкой Меркуловым и Кириллом Сезом,— они запираются в свою комнатку и ни гугу.
— Еще бы! — воскликнула я.— Аркадия пусти в тайгу — звери разбегутся.
— Затем и еду в тайгу, чтобы попугать кое-кого.
— Не поедешь,— заявила я решительно.— Об этом я позабочусь.
Аркадий внимательно посмотрел на меня тяжелыми, цвета цемента глазами.
— Ладно. Пока я о тебе забочусь — делюсь с тобой. Самым лучшим кусочком — ножкой. Держи! — Он разломил курицу на четыре части, роздал всем.— Кефир будем хлебать по очереди.
Мы сидели на сложенном в стопку тесе, ели курицу, котлеты и запивали кефиром.
— Вкусно до невозможности! — сказала Эльвира и потянулась от сытого томления.— Теперь бы вздремнуть часок.— Она повалилась на бок, легла на шершавую доску, подсунув под щеку локоть и прикрыв глаза.
Но соснуть ей не пришлось. В дальнем конце двора кто-то ударил в подвешенный буфер, и он резко зазвенел.
— Девочки, впрягайтесь в носилки,— скомандовал Аркадий.— Живо!
Тело еще не отошло от усталости, и вставать было лень. Студенты опять заполнили всю площадь, двигались вначале вяло, с неохотой, но вскоре вошли в свой обычный темп. Замелькали носилки, покатились тачки, проплывали листы шифера, сухой штукатурки, доски, рулоны толя...