Осталось священнику только службу служить, молитву творить да прихожанам и с амвона, и в разговорах рассказывать, что не с Богом их земляк дела свои творит. Так бы и продолжалось это противостояние невидимое, да вот аккурат после поминальной недели Димитровской увидел он «целителя» местного в храме, в слезах и на коленях у распятия стоящего. Буквально рыдал дед, бил себя в грудь кулаком да слезы по лицу размазывал.

— Я даже подойти к нему боялся, — рассказывал священник. — Сначала подумал, что он и в церковь шаманить пришел. А потом вижу: рыдает так, что и самому плакать захотелось…

Дед сам к священнику пришел на следующий день. Стоял в притворе и ждал, пока батюшка мимо проходить будет. Дождался. Попросил извинения, что беспокоит и спросил, куда ему все свои книжки и приспособления, которые он в своих делах «целительских» использовал, деть. Батюшка подумал и напросился в гости, мол, пойдемте посмотрим, что там у вас за «приспособления» такие, да и книги разные бывают.

Полдня делали они ревизию «инструментов» и «наставлений». Ворох амулетов, камней всяческих, масок и веревок с узлами, вкупе с двумя бубнами в мусорную яму отправили, а из книг оставил батюшка для чтения и вразумления лишь Библию да старые фолианты о целебных травах. Остальные «наставления» и «практики» по магии всяческой у той же ямы сгорели.

Недоумевал батюшка этому преображению, а дед молчал. Сопел только да раз за разом слезы смахивал.

На следующий день после успешно проведенной антибесовской ревизии рано утром раздался стук в священническую дверь. На пороге стоял дед. Было ясно: пришел все рассказать. Именно рассказать, так как на предложение именно сейчас исповедаться дед не согласился.

— Не готов я пока к исповеди, батюшка.

Не готов — так не готов. Присели в палисаднике на скамейке. Было ясно, что разговор долгий предстоит.

Вначале дед опять заплакал, а затем в руки себя взял, слезы решительно вытер и рассказывать начал.

Поведал о том, как однажды подсказал ему голос какой-то, чтобы он своей травой, толк разбираться в которой ему от деда достался, не только зубы, желудки и прочие органы своих соседей лечил, но еще бы их от грехов избавлял да судьбы исправлял. После голоса этого настырного в областной центр дед поехал по делам каким-то домашним, тут ему и парочка книг попалась о том, как из травника стать «целителем».

Стало у деда все получаться. Через несколько месяцев к нему в очередь записываться начали, а он, осмелев, травы практически в стороне оставил, одни «коррекции судьбы» да снятия сглазов вкупе с порчей в дневном «целительном» рационе определялись.

Жена его, Лидушка-дорогая, только так дед ее и называл, ругала деда, уговаривала:

— Брось ты это дело, старый, помру я раньше времени из-за твоих лечений.

Не слушал ее старик. Даже больше того, говорил ей частенько, что ты, жена, не только раньше меня не помрешь, а еще на десять годков меня переживешь. Да что говорил! Он верил в это. Верил в силу, которую дает ему уже ставший ежедневным «голос». У деда к тому времени не было сомнений, что этот его советчик не кто иной, как «глас Божий».

Даже когда Лидушка-дорогая заболела, дед особого внимания болезни жены не уделил. Был уверен, что только он знает, когда кому срок умирать и где болезнь смертная, а где обычная.

Лидушке-дорогой становилось все хуже, все «целебные практики», дедом над ней творимые, облегчения не вызывали, а внутренний «голос» все твердил, что это ему враги творят и с ними бороться надо. Когда же жена стала настойчиво требовать, чтобы он помог ей в церковь сходить или священника домой позвал, первой мыслью деда было:

— Вот кто враг!

И поехал дед по храмам окрестным, рассказать всем, даже «попам этим», что если бы они не мешали, к нему бы прислушались, если бы поняли «волю Божью», не болела бы Лидушка-дорогая.

Однажды, вернувшись из очередной такой агитационной поездки, застал он свою уже постоянно лежащую жену с улыбкой светлой и глазами его ждущими.

— Подойди ко мне, — попросила она.

Подошел дед, присел на край кровати, а она ему и рассказала, что пока его не было, священника соседка привела. Исповедовалась она, причастилась.

Разъярился дед, что-то ругающее хотел закричать, а жена высохшей слабой рукой рот его прикрыла и тихо так сказала:

— Леша, ты бы в церковь пошел, к Богу обратился. Он ведь ждет. Как же я без тебя там буду?

Сказала. Вздохнула и умерла.

С той поры и стал дед иным, даже имя у него появилось — Алексей.

Отец Стефан прекрасно знал, что такое ладан. Более того, он даже помнил, как древние святые отцы каждение определяли: что огонь кадильных углей знаменует Божественную природу Христа, сам же уголь — Его человеческую природу, а ладан — молитвы людей, возносимые к Богу. Знать-то знал, да что толку, если ладана как такового в те первые годы его священства хоть с огнем, хоть без огня найти было невозможно?

Те же серо-белые гранулы, которые в епархиальном складе на приходы продавали да раздавали, дымили не положенным фимиамом, а чем-то средним между запахом железнодорожных шпал и прогорклым подсолнечным маслом доперестроечного урожая. Данному ладану священники даже два наименования определили: СС-1, то бишь «смерть старушкам» и СС-2 — «смерть священникам». Умельцы, конечно, находились, пытались самостоятельно сделать гранулы, издающие приятный запах, но толку мало было. Кадишь храм, а прихожане шепчутся, что сегодня «фимиам» ну уж точно как одеколон «Шипр» пахнет или лосьоном «Ландыш» отдает. Какое уж тут «благоухание духовное»?

Как-то привезли нашему настоятелю двух приходов коробочку достойного да молитвой пахнущего ладана афонского, так отец Стефан им только по праздникам большим пользовался, да и то по грануле одной за всю службу на уголь кадильный клал.

Уголь, правда, тоже самодельный был. Осенью староста приходской пару мешков кочерыжек кукурузных в котельную принесет, в печи их обожжет — вот тебе и кадильное топливо. Но уголь не ладан, проблемы не решает. Кадить-то чем-то надо? Да и Троицкие праздники приближались.

Решил настоятель разобраться, откуда этот ладан берется, где производится. Не может же быть такого, чтобы на родных просторах, где для всех и вся заменители находятся, не было бы чего-то подобного. У нас, конечно, не Аравия и Восточная Африка, где данный продукт произрастает, но если земля наша даже «собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов» рождать умудряется, то что-то подобное ладанному дереву обязательно должно быть.

Первое, что на мысль пришло — вишня. Вспомнил отец Стефан, как в детстве они с вишен смолу отколупывали и благополучно ее ели. Вишни прямо в приходском дворе были, так что эксперимент не заставил себя долго ждать. Отковырнул несколько кусочков смолы священник да на раскрасневшуюся печку в сторожке немножко бросил. Задымилась смола, но запах слабенький, на метр отойдешь — и ничего не слышно. Пришлось остальной клей (так в детстве они вишневую смолу называли), по старой привычке, съесть.

За манипуляциями отца настоятеля староста со стороны наблюдал. Молча. Но когда от сгорающей на плите смолы уже черный дым потянулся и жженым запахло, подошел, тряпкой золу смахнул и выдал:

— Живица нужна!

— Кто? — не понял отец Стефан.

— Живица, — повторил староста. — С сосны или елки смола. Она хорошо пахнет.

— Действительно, — подумал отец Стефан, — еще только подъезжаешь к сосновому лесу — и уже запах слышно. Вот только нет рядом леса хвойного…

Староста помог.

— Ты, батюшка, в город езжай, там в парке, у реки, сосен да елок много. И отдохнешь от нас, и к празднику кадить будет чем.

На следующий день, после обеда, отец Стефан надел спортивный костюм, кроссовки и взял увезенный из советской армии штык-нож. Завел свой видавший виды жигуленок и отправился в город, в двадцати пяти километрах от его прихода находящийся. Каждый новый их десяток машина настоятеля ломалась, а уже перед самым въездом в объятия цивилизации батюшка умудрился пробить заднее колесо.