Священник вовсе не был похож на православного батюшку: красное обветренное лицо, широкие ладони с толстыми красными пальцами узловатыми и твёрдыми, как корневище старого дерева.

Весь его вид и белая короткая шкиперская бородка делали его схожим с портовым биндюжником или с морским бродягой, много повидавшим на своём веку.

Может быть, поэтому Кирилл Назаров чувствовал перед ним зыбкую неуверенность в себе и такую виноватость, что хотелось повалиться ему в ноги и просить прощения, не зная за что, но просить.

С этим священником он встречался ещё вчера, но батюшка вряд ли помнил его.

Тогда, для принятия Святых Таинств Причастия пришло столько народа, что за чередой этих лиц, ничем не примечательное лицо Кирилла не должно задержать внимание этого представителя рода Аронов.

Хотя, как сказать…

Кирилл, если не считать нескольких случаев из далёкого детства, попал в Божий Храм впервые. Шёл покупать костюм для фотографии на документы, а попал в церковь.

Внутренний вид церкви Иоанна Предтечи по престолу был настолько необычен, песнопения, летящие к высокому своду, были настолько гармоничны и крылаты, что он, очарованный увиденным, решил остаться здесь до конца литургии.

Близилось время Светлого Воскресенья Христова, время Великого Всепрощения, и Назаров больше из любопытства, чем из христианских побуждений, вместе с причастниками решил приобщиться к принятию Божьих Даров.

Священник со шкиперской бородкой по случаю Великого Поста в чёрной, а не как обычно, в шитой серебром и золотом рясе, с двумя служками, ещё мальчиками, принимали причастников. Батюшка окунал крохотную серебряную ложечку с крестообразной ручкой – лжицу в большой отливающий золотом кубок – Святую Чашу и подносил её, то есть лжицу, к губам очередного причащающегося. А служки тут же поспешно вытирали губы небольшим сакральным платом из красного шёлка.

«И взяв хлеб и благодарив, преломил и подал им, говоря: сие есть тело Моё, которое за вас предаётся: сие творите в Моё воспоминание. Также и чашу после вечери, говоря: сия чаша есть Новый Завет в Моей крови, которая за вас проливается» – (Ев. от Луки 22–19, 20)

В большинстве своём причастники – люди пожилые, стоящие уже почти у порога Божьего Царства, но были, и немало, верующих близкого с Кириллом возраста, им-то до встречи с Господом ещё жить да жить!

Хотя всё в руках Божьих…

Как-то незаметно для себя Назаров очутился в этой очереди, и толпа понесла его туда, к Царским Вратам, к иконостасу, где священнодействовали служители церкви, и где отсвечивала огнём Сакраментальная Чаша.

Кирилл продвигался вместе с народом, крутил головой, оглядывая убранство храма: тёмные, пасмурные от времени иконы, трепещущие огоньки лампад, высокие проёмы окон в толстых крепостных стенах многовековой кладки. Проёмы окон были забраны гранёным кованым железом.

Высокий свод, таинственные лики на иконах в неровном, колеблющемся свете, метровые стены в проёмах – всё говорило о крепкой и нерушимой вере в милосердие и справедливость, каковым и является Спаситель.

Кирилл старался настроить себя на высокий и торжественный лад, приличествующий данному месту, но в голову лезли всякие непристойности, чушь и богохульство.

Топталась по кругу строчка оскорбляющая веру в христианского Бога: «…и тело, Христово тело, выплёвываю изо рта». Откуда это пришло, он запамятовал, но строчка снова и снова свербела в мозгу с назойливостью чесотки.

«И сказал Господь Моисею, говоря: выведи злословившего вон из стана, и все слышавшие пусть положат руки свои на голову его, и всё общество побьёт его камнями…» – (Левит 24,12)

Очутившись внезапно возле золотого кубка, Кирилл засуетился растеряно, не зная, что делать дальше, потом быстро назвал своё имя, приоткрыл рот и терпкое вино с крохотным кусочком хлеба, попав на губу, сползло на подбородок, и один из служек испуганно и с укоризной сказал: «Ну, что же Вы?!», взмахнул платом и Назаров увидел, как расползалось тёмное пятно по огненному щёлку.

Виновник, смутившись, пробормотал: «Простите!», и быстро зашагал к выходу, услышав за спиной строгие слова батюшки, что тот, кто не был на исповеди, тот не может принимать причастие, оно священно, а то видите, какой конфуз получается…

Назарову стало так стыдно, как будто он сделал прилюдно гадкую, ужасную непристойность.

За дверями храма рассерженная весна плеснула в лицо Назарову пригоршню холодной воды.

С низкого нахмуренного неба сыпал дождь крупный, спорый, по настоящему первый хороший дождь после затяжной зимы. Струи, как плети, хлестали наотмашь сырой, изъеденный ещё робким теплом, вчерашний снег. Под дождём он тут же превращался в жидкую кашицу, расползался под ногами, издавая чавкающие звуки, как будто стадо голодных свиней толклось у корыта с пойлом.

На душе у Кирилла было так же зябко и противно, словно там, под курткой, за рёбрами, тоже, толкаясь, хлюпали свиньи.

Назаров, как все люди, живущие редкой удачей и риском, был суеверен, и случай с отвергнутым причастием глубоко испугал и расстроил его. Конечно, всё это можно объяснить незнанием священных законов и простой случайностью, но как он не уговаривал себя, логика была безуспешной – Господь не протянул ему своей длани, а, отвернувшись, прошёл мимо.

Сегодняшний день у Назарова сразу же не заладился, и не только потому, что он, не зная заповедей церкви, и не будучи очень уж верующим человеком, хотел просто так, с кондачка, как он привык делать всё, приобщиться к Святому Таинству причастия Господа Бога нашего.

Нет, дело было не в этом.

Ещё утром сквозь, едва приоткрытые ресницы, мимо него быстро по-воровски прошмыгнула какая-то тень, и спряталась за оконную штору. Может быть, это птица пролетела в оконной раме, или качнулась ветка тополя перед окном, а только Назарову враз стало как-то не по себе. Он даже слегка приподнял занавеску, чтобы убедиться в зрительном обмане.

Так и было на самом деле. За шторой – никого! Но от этого Кириллу не стало спокойнее.

И так всё утро, куда бы он ни повернул, кто-то уже перед ним заступал дорогу. Туда-сюда, – перед ним вроде мелькнёт что-то, и – никого!

«У, чёрт!» – Назаров, выругавшись, кое-как привёл себя в порядок и выскочил из дома.

В его открытом почтовом ящике лежало странное письмо без обратного адреса, в котором явно пожилой человек путано и сумбурно, как это обычно бывает у шизофреников, говорил о каком-то с ним родстве, о своём расположении к нему, о каком-то завещании, в котором он намерен оставить ему, то ли семейную реликвию, то ли просто безделицу.

И в завершении всего, в постскриптуме было приписано уже совсем из ряда вон выходящее: «Сын мой! Если ты согрешил, не прилагай более грехов и о прежних молись. Беги от греха, как от лица змея: ибо, если подойдёшь к нему, он ужалит тебя. Зубы его – зубы львиные, которые умерщвляют души людей».

Может быть, эта неожиданная приписка в странном послании, вероятно из библейских заповедей, войдя в его подсознание, снова привела Кирилла в тот же самый храм?

Наверное, оно так и есть. Конечно так.

Несуразное письмо явно психически ненормального корреспондента озадачило Назарова. От письма как-то нехорошо разболелась голова, и на душе стало тревожно и неспокойно.

Что бы это значило?

Он стал перебирать в уме всех своих далёких и близких родственников, но среди них психов не наблюдалось, да и люди они были простые, в случае чего и так могли бы сказать или по физиономии съездить, не прибегая к метафорическому изложению.

Письмо вызывало неприязнь и он, брезгливо порвав его, тут же выбросил в мусорный ящик, стоявший перед домом.

Врожденная леность за долгое время выработала в характере Назарова склонность к созерцанию и долгим размышлениям, элегическое направление которых кроме печали и ощущения быстротечности времени, ничего не давала.

В таком состоянии на Кирилла обычно нападал странный блуд, который заводил его куда угодно, в какие-то закоулки и тупики из которых он потом с трудом находил дорогу к дому. Это было похоже на состояние сомнамбулы или глубокого опьянения, когда приходишь в себя и с тревогой не можешь узнать, где ты находишься и что с тобой?