Наверное, действительно – дуракам да пьяницам сам Господь идёт навстречу…

Гимнастёрка в руках бойца Назарова уже не дымилась, в горсти остался жёсткий обод воротничка да пара жестяных солдатских пуговиц с рельефными звёздочками на зелёной маленькой полусфере.

Он стоял осыпанный пепельной перхотью с головы до ног и всё повторял бессмысленно:

– Она сама…

– Кто сама? Она – кто? – спрашивал его лейтенант Миролюбов.

– Трава…

С виртуозными матерками прибежал, запыхавшись, начштаба майор Нечаев:

– Под трибунал отдам мать-перемать! Под трибунал! – Но, обнаружив нетленной свою заначку, смягчился. – Ну, что боец, курил, небось?

– Самовозгорание, товарищ майор! – вступился за Кирилла его командир. Поднял бутылочный осколок с земли. – Фокусирует, как лупа! Вот он!

Но майор Нечаев, не глядя на осколок стекла, посмеиваясь, отряхивал от пыли хорошо отутюженные шерстяные форменные брюки с красным кантом по шву:

– Тогда, лейтенант, может его, стервеца, к ордену представить? Распустились мать-перемать! – И медленно враскачку пошёл в степь, где вдали белели слетевшей стаей гусей солдатские палатки.

Неизвестно какое наказание получил за нерадивого бойца многодумный лейтенант Миролюбов от командира части, но рядовой Назаров был удостоен, за неимением в полевых условиях гауптвахты, десятью нарядами вне очереди по кухне.

Позже, за проведённые отличные стрельбы группа вычислителей была отмечена отпусками на родину, а Кирюша в это время отбывал свои бесчисленные наряды.

Правда, и отъелся он там, на дармовщину до того, что ему стали сниться бесконечные гурии, или вернее сказать фурии, которые каждую ночь мстили ему, убегая в самый кульминационный момент.

В каждом явлении есть положительный момент.

Служивший в санчасти его знакомый фельдшер посоветовал на ночь за неимением пустырника принимать питьевую соду.

«Как рукой снимет! – обнадёжил он напоследок. – Сам знаю!»

Хорошо отделался Кирилл по благодушию своих командиров.

В другом месте и в другом случае, его бы отдали под трибунал за умышленный поджёг вещевого склада армейского подразделения. И неизвестно, сколько бы внеочередных лет получил русский парень за диверсию. Все факты были против него, а у военного прокурора одни тузы на руках.

Но Бог миловал.

Хохочи солдат, время на твоей стороне. Дембель неизбежен, как кризис капитализма!

Долбит Кирилл неподатливый суглинок, обожженный немилосердным солнцем, и в мечтах уносится туда, куда разъехались его сослуживцы, оправдав доверие своих командиров. На гражданке сейчас хорошо. Лето. В городском парке прохлада. Девушкам парни мороженое покупают. Сами угощаются. Девушки в юбчонках по самое некуда. Вся полуправда на виду…

Ещё яростнее врубается Кирюша в землю, а земля хуже бетона, не раскалывается на глыбы, только мало-мало крошится под остроклювой киркой, а дальше – никак.

Прибежал дневальный:

– Кирюха, тебя Чапай зовёт. Он в город собирается за продуктами. Говорит: «Рядового Назарова ко мне и – бегом!». Чапай вроде как навеселе. Возле усов мухи, как возле дерьма вьются. Опять, наверное, чай с ликёром пил. У него в каптёрке я видел «Бенедиктин» стоит, зелёный, а крепкий как змей Горыныч. Я пробовал. Во, какой!

В армии, известное дело, от солдат ничего не спрячешь. Всё узрят. Всё приметят. Всё прощупают.

Сам знаю. Сам служил. Сам нырял, куда собака нос не совала…

Чапай, мужик хоть и простоватый, но довольно въедливый, был теперь непосредственным командиром рядового Назарова.

Кто дал старшине такую кличку – неизвестно, но она прилипла к нему, как потная гимнастёрка к телу.

«Что с него возьмёшь? – говорили солдаты. – Чапай, он и есть – Чапай!»

Кто служил в армии, тот знает, что для простого солдата, страшнее старшины, зверя нет. От него зависит всё – и твоё благополучие, и твой желудок.

Поэтому спорить со старшиной – себе дороже.

Чапай – старшина от рождения. Он, если во что упрётся, то или стену повалит, или перешагнёт.

Граматёнки у него особой не было, но по долгу службы и по необъяснимому желанию поучать, любил проводить в любое свободное время политзанятия. Солдатам на полном серьёзе разъяснял, что вот скоро советский человек будет сажать яблони на планете Маркс. Что планета Маркс, земля коммунистического будущего – она и цвет имеет красный, как звезда на пилотке, и будут жить там только одни пролетарии – человеческий гегемон. Которые никогда не позволят, чтобы американские вонючки топтали нашу красную землю Маркса.

Он почему-то упорно называл Марс Марксом, хотя его, на свой страх и риск, не раз поправляли солдаты.

Конечно, старшина был дурак, что не мешало ему говорить свысока глупые сентенции.

Солдаты втихомолку посмеивались над Чапаем, но напрямую побаивались – это было равносильно выплёскиванию кипятка против ветра.

Всякий старался не быть у старшины «на глазу», а если кто попадался, то вёл себя с подчёркнутой услужливостью, что больше всего унижало Чапая, но он до этого умом не доходил.

Рядовой Назаров тоже старался подладиться под старшину: рассказывал вдохновенные байки о своей, якобы забубенной, гражданской жизни, о похождениях по женским общежитиям, о воровских законах, к которым он, правда, не имел никакого отношения.

Эти байки располагали к Назарову новоявленного командира, который до призыва кроме таёжных сосен в глухом кержацком селе, ничего не видел.

Теперь при любом удобном случае старшина хозвзвода давал Кириллу всяческие послабления, иногда приглашал к себе поговорить о политике, о планете «Маркс», мол, хорошо бы там вместе с яблонями кедровник насадить, чтоб местные пролетарии и трудовое крестьянство орешками в свободное время баловались.

В Армии как: война войной, а обед вовремя!

Когда пришла пора поездки в город за продуктами, то Чапай, конечно, взял с собой Кирилла – город, и всё прочее при городе, для солдата без пристрастного командирского глаза, великое удовольствие.

До железнодорожной станции, где располагались армейские продовольственные склады, расстояние незначительное, всего каких-нибудь 150–200 километров, но по выжженной и гладкой, как стол, степи это было сродни плаванью в океане без компаса.

Можно сутками блуждать и не найти своей стартовой точки.

А кататься на станцию приходилось часто: холодильников в степи нет, а мясо солдату положено по нормативу, от которого так просто не отмахнешься.

Правда, с мясом дело обстояло совсем плохо – невыносимый зной превращал мясо в питательный корм для опарышей. Поэтому порционные куски перед закладкой в котёл дежурные по кухне солдаты промывали раствором марганцовки, иначе дизентерии, или чего похуже, не избежать.

Советские солдаты – не царёвы слуги, моряки-потёмкинцы, которые подняли бунт из-за плохой солонины.

Махнув рукой на опарышей, советские хлебали такой наваристый борщ алюминиевыми ложками так, что за ушами потрескивало, сноровисто выбрасывая на пол белых и толстых, разваренных, как макаронины червей.

Вот и полетели с Чапаем на станцию весёлые – Кирилл, да ещё один тонкий, как бикфордов шнур, солдат по прозвищу Кощей, москвич по призыву и полублатной по жизни на гражданке.

Кощей был прожорлив, как удав, и такой же потный и холодный телом. Правда, перед дембелем, когда из него выгнали полуметрового солитера, он так раздался вширь, что даже голос изменился – был тонкий и визгливый, а стал бархатный. Даже отцы-командиры потом долго удивлялись такой человеческой трансформации.

До станции солдаты добрались благополучно.

Чапай сам сидел за рулём, а Кирилл с Кощеем забрались под тент в кузове, где устроили себе сквознячок, и на ходу блаженствовали, пока Чапай жарился в раскалённой кабине ЗИЛа.

И загрузились они хорошо.

Мешки с сухарями и перловой крупой, коровья туша в брезенте на полу, две канистры воды, заправленные из наливного колодца здесь же на станции, сыто булькали фляжки на ремне, тоже под завяз.