Монтажники-перелётчики, не чувствуя никакой опасности, спали тяжёлым, глухим сном в алкогольном дурмане.

Моторы ревели всё так же спокойно и ровно с полным равнодушием к тому, что может произойти с людьми.

Кирилл бросился вслед за пилотом, мысленно прощаясь со всеми, кого любил на этом свете.

Споткнувшись о ящик с инструментом, который был рядом с его креслом, он боковым зрением увидел, что кресло, где спал его бригадир, теперь пустовало.

Здесь надо отметить, что при всей недисциплинированности и беспечном разгильдяйстве монтажников, эти ребята понимали, что и они тоже смертны, и не надо всуе искушать судьбу. Сидя на бочке с порохом, ни один курильщик не сделает затяжки, даже если он и не курил неделю, поэтому при погрузке, пропустив мимо ушей совет старшего пилота, Назаров не стал отбирать у них сигареты, коль они побожились продержаться без курева до конца перелёта.

Всем было ясно, что чем чёрт не шутит, когда Бог спит…

Сунувшись в дверной проём вслед за лётчиком, Кирилл остановился ошарашенный увиденным: на полу лежал, обморочно откинувшись «Мустафа» – ещё одна перелётная птица Великих Строек Коммунизма, так и не свивший своего гнезда. Переломанный то ли в драке, то ли вследствие производственной травмы нос на широком и плоском лице с двустволкой ноздрей и принёс ему это прозвище.

В отделе кадров он числился как Мухамадиев Егор Талович, самый старый из бригады. Ему было уже за пятьдесят. Маленького роста, полурусский, полумонгол он весь был коряв и растрёпан, как перекати-поле – без руля и без ветрил.

Тот, кто работал на стройках, знают, что там прозвища и клички являются обычным делом; на них по привычке откликаются, не обижаясь и не вдаваясь в этимологию слова.

Прозвище, как штамп в паспорте – раз и навсегда!

Вот и здесь в перелётной бригаде монтажников были «Коммунист», «Мустафа», «Валет», «Лафа». Был даже один прозванный за свой скандальный характер почему-то «Декабристом».

Так вот – Мустафа лежал барином, раскинув руки, стращая всех перебитым носом.

Сбоку, морщась и крутя в разные стороны головой, стоял пилот, показывая пальцем, куда следует поливать. Лафа, держа наперевес двумя пальцами свой природный шланг, пускал струю на дымящуюся мотню стёганых брюк, которая находилась где-то между колен Мустафы. Мотня почти вся выгорела, и теперь в этом месте чернела опалённая по краям дыра. Несмотря на то, что бригадир добросовестно опорожнил мочевой пузырь, заливая вату, она ещё дымилась изнутри, выпуская едкие испарения.

Теперь за дело взялся и пилот.

После, притоптав ногами края, чтобы они не парили, Кирилл со своим бригадиром волоком втащили Мустафу в салон, где было заметно теплее.

Не простывать же мужику возле туалетной дыры!

Мустафа, то ли отравился дымом, то ли перепил, но на все старания привести его в чувство, никак не реагировал, только сладко посапывал дырявым носом.

На возню и разговоры зашевелились монтажники, протирая глаза. Выпитый перед сном алкоголь никак не прибавлял жизнерадостности – кто тихо матерился потряхивая головой, а кто небезуспешно рылся в своих тормозках.

Самолёт всё так же висел над бездной, перемалывая лопастями пропеллеров глухую ночь.

После всего, что минуту назад пришлось пережить Кириллу, у него не осталось сил, чтобы пнуть Мустафу. «Вот скотина!» – только и проговорил он, опустившись на своё кресло.

Лафа достал термос, отвинтил крышку и протянул Кириллу чёрный, дегтярной густоты чай. Раскаленный алюминиевый стаканчик от термоса обжигал пальцы, и Назаров быстрыми, короткими глотками втягивал в себя вяжущий рот чифир, напиток весьма популярный среди монтажников. Во рту было такое ощущение, словно он пожевал наждачную бумагу, но в голове сумерки прояснялись.

Мустафа всё так же лежал у них в ногах, раскинувшись на ледяном дюралевом полу, как на перине.

Кирилл уставился в иллюминатор, рассматривая под крылом чёрную бездну. Там, внизу, как будто бы пробежали красные искорки раздуваемого ветром костра. А вот и сам костёр. Вернее кострище, полыхающее огнями города.

Самолёт стал всё больше и больше заваливаться на бок, двигатели закашляли, выбрасывая под крыло пульсирующие красные сполохи. Кто-то из монтажников, рыча по звериному, опорожнил желудок прямо на гофру пола. Резко запахло отработанным алкоголем.

У Кирилла под ложечкой тоже ожила, завозилась, заторкалась юркая мышка, норовя вышмыгнуть наружу. Он закрыл глаза, прижав зубами эту поганую сущность. Машину стало переваливать на другую сторону, и его потащило с кресла куда-то вверх, как будто он выныривал из омутной глубины. Вцепившись в поручни кресла, чтобы не улететь к потолку, Кирилл открыл глаза. В окнах оранжевым светом пылал снег, самолёт уже скользил по взлётной полосе.

Мышь снова юркнула в желудок и там растворилась.

Лётчики приземлили машину на промежуточном аэродроме для дозаправки топливом.

Старший пилот, выйдя из кабины, нехорошим взглядом окинул своих пассажиров, открыл входной люк, опустил стремянку и кивком головы приказал всем вымётываться наружу.

На аэродроме порывистый ветер морозным крошевом кидался в лицо.

При заправке топливом никому внутри самолёта оставаться нельзя, и ребята волоком вытащили Мустафу на улицу, прислонив его к высокому сугробу возле взлётной полосы. Мустафа так и остался стоять, раскорячившись, бессмысленно елозя руками по крупинчатому грязному снегу, наметённому уборочными машинами.

Застарелый пьяница медленно приходил в себя.

Из дыры в мотне цвели незабудки трикотажных подштанников. Обгоревшие края ватных брюк на морозе уже засахарились, но всё ещё испускали едкий пар.

Мустафа тогда в самолёте, выйдя по малой нужде, решил потаясь разок-другой курнуть. Присев возле толчка на корточки, он после первой затяжки не справился с бродившим в мозгу алкоголем и вошёл в полный штопор. А курил этот монгол исключительно моршанский табак, который горит долго, как торф. Вата брюк тлеет тоже медленно, отчего и получился такой конфуз.

Мустафа, отвалившись от сугроба, ещё не понимая в чём дело, засучил ногами, хватаясь нечистой пятернёй за промежность. Зауральский мороз быстренько дотянулся до его самого чувствительного места. Выпучив азиатские голубые белки глаз, он вопросительно смотрел на своих товарищей.

Лафа, медленно подойдя, стащил с его головы ушанку, оставив ему один подшлемник, затем, повертев в руках шапку, примащиваясь, засунул её в прореху на мотне, потом весело гыкнув, толкнул Мустафу головой в снег.

Мустафа, как нашкодивший котёнок, только отфыркивался, нечленораздельно матерясь.

Тем временем к самолёту, тяжело урча, в жёлтом свете фонарей подползла огромная цистерна на колёсах и, невесть откуда выскочившие люди, забегали, засуетились, подтягивая под брюхо крылатой машины длинный тонкий шланг.

Заправка длилась бесконечно долго. Ухватистый мороз с наглой бесцеремонностью старался залезть, куда не надо. Монтажники гнали местного старожила похлопыванием рукавиц и забористым матом.

Даже нелепый вид Мустафы, своего товарища, не вызывал обычного подначивания и смеха, только хрустел задубелый снег под ногами, урчала цистерна с горючим да пронизывающий на аэродромной пустоши ветер, который никак не мог найти себе другую забаву, чем эти зачумлённые алкоголем и долгим перелётом люди.

Но вот цистерна стала пятиться назад, что-то крикнули лётчики, и ребята, сорвавшись с места, кубарем, толкая друг дружку, вкатились в самолёт.

Дело было далеко за полночь, и в сравнительном тепле этого летающего грузовичка Кирилл быстро заснул убаюканный лёгким покачиванием при наборе высоты.

Снилось что-то тяжёлое, липкое и непристойное. Не хватало воздуха. Кирилл глубоко вздохнул, как будто только что вынырнул из глубины затхлого водоёма. В иллюминаторах ослепительно сияло солнце. Можно было подумать, что они летели не в край вечной мерзлоты, а куда-нибудь в Шри-Ланку или в Африку. На щеке, обращённой к солнцу, ощущалось его жгучее прикосновение. Небо было светло фиолетовым и холодным, словно в родниковой воде развели чернила. Далеко внизу расстилалась тайга с большими и частыми проплешинами вырубок. И здесь человек основательно приложил свою руку, алчную и жадную до дармовых природных богатств.