Мэри в испуге посмотрела на любимого.

– Я бы не доверяла этому человеку, Давид.

– Что она говорит? – спросил Чихрадзе у Костенко.

– Выражает сомнения в целесообразности моего посредничества. Очевидно, ваша суженая не в курсе правил императорского флота. Разъясните ей ситуацию, Давид Николаевич.

– Как прикажете мне это сделать? Я ни бельмеса не говорю по-английски.

– Тогда с вашего позволения это сделаю я. – Он устремил взор на Мэри. – Мисс Бойд, господин Чихрадзе уполномочил меня сказать вам, что уже сегодня вечером адмирал Лесовский, по всей видимости, предпишет вам покинуть судно. Надо ли объяснять, чем это чревато для ваших отношений? Я протягиваю вам руку помощи, Мэри, не отвергайте её. Она вам пригодится.

– Я не верю вам!

– Что она говорит? – с каким-то остервенением повторил Чихрадзе.

– Не верит, что адмирал выгонит её с корабля, – объяснил Костенко.

– Мэри, милая, поверь мне – это так, – сказал гардемарин, гладя девушку по волосам. – Но я не брошу тебя. Никогда. Государь позволит мне увезти тебя в Россию, и там мы обвенчаемся. Я убеждён в этом!..

Костенко снисходительно ухмыльнулся. Наивность молодого человека поражала. Любопытно, с чего он взял, что его невеста так мечтает перебраться в Россию? Похоже, у неё были совсем иные планы. Но ничего этого он не сказал, а вместо этого заявил:

– Видите, мисс Бойд, даже ваш жених не видит другого выхода.

Она подняла на него красные от слёз глаза.

– Дайте слово, что не обманете нас.

– Даю слово. К чему мне вас обманывать?

Она вздохнула.

– Ну хорошо. Вот вам адрес нашей гостиницы…

Предчувствия его не обманули. Действительно тем же вечером Лесовский приказал Мэри Бойд переехать в отель. Сопроводив своё распоряжение всеми возможными куртуазностями и расшаркиваниями, он, однако, твёрдо дал понять, что отныне для Мэри путь на судно закрыт. Костенко вызвался проводить гостью. После душераздирающего прощания с любимым, свидетелями которого стали едва ли не все моряки «Александра Невского», Мэри с достоинство сошла по трапу и направилась к одной из колясок, что дежурили на пристани. Она была молчалива и грустна, по пути несколько раз оглядывалась, махая гардемарину рукой и посылая ему воздушные поцелуи. В ответ ей раздавался мощный вздох десятков матросских глоток.

Лесовский, наблюдавший за этой сценой, сказал Чихрадзе:

– Я завидую вам, гардемарин. Но и сочувствую тоже.

– Почему, ваше превосходительство?

– Любовь – тяжкий крест. А любовь между людьми, разделёнными границами и тысячами миль, тяжела вдвойне.

– Полагаю, государь не станет противиться нашему браку.

– До этого ещё нужно дожить. Вы, надеюсь, не забыли, что здесь идёт война? Да и Россия того и гляди попадёт в заваруху. Неудачное вы выбрали время для амуров, гардемарин.

– А разве для любви есть удачное время?

– Справедливо. И всё же считаю своим долгом предупредить, что невзирая на все ваши заслуги, кои, безусловно, будут вознаграждены, я не намерен оказывать вам предпочтения. Скоро вы будете зачислены в экипаж одного из наших судов. Полагаю, Андрей Александрович не рассчитывал на ваше возвращение в Сан-Франциско?

– Ничего не могу сказать, ваше превосходительство. Контр-адмирал Попов не давал мне никаких инструкций относительно этого.

– Надо полагать, он думает то же, что и я. – Лесовский посмотрел вдаль. – Я уже направил отношение в военно-морское ведомство касательно приставления к награде вас и мичмана Штейна. Отвёт будет получен не ранее чем через два месяца. Пока же могу лишь выписать вам благодарность за успешное несение службы.

– Весьма вам признателен, ваше превосходительство. Готов и дальше выполнять свой долг перед отечеством.

Костенко возвратился на корабль часам к девяти вечера. Он был доволен: в кармане у него лежал адрес гостиницы, в которой остановилась Мэри Бойд, а сама Мэри целиком пребывала в его власти. Похоже, она до сих пор полагала, что Семён Родионович был тесно связан с Катакази. Он не стал разубеждать её. Пускай думает – тем легче будет управлять ею. Вместе с тем, эта женщина иногда ставила его в тупик. Он не в силах был понять, как можно быть одновременно такой изворотливой и наивной. Операция, которую она осуществила с Катакази, улизнув прямо из-под его носа, заслуживала восхищения. Однако её странная вера во всесокрушающую силу любви, которая должна была помочь ей соединиться с женихом невзирая на все бюрократические препоны, заставляла подозревать в этой девушке какую-то инфантильность. Неужто она не понимала, что Катакази, будь он действительно связан с Костенко, тут же нагрянул бы к ней с сотрудниками агентства Пинкертона? Похоже, она была убеждена, что этого не случится. Что давало ей основания думать так? Семён Родионович терялся в догадках. Странная безмятежность мисс Бойд относительно своей дальнейшей судьбы позволяла строить предположения, что она не сказала ему всей правды. Вероятно, у неё оставалось ещё что-то за душой, какая-то тайна, надёжно охранявшая девушку от внезапного визита русского резидента. Но что это была за тайна? Костенко мог лишь предполагать. И это тревожило его.

Поднимаясь по трапу, он увидел силуэт человека, который стоял, опершись о релинг, и молча смотрел на него. Солнце уже опустилось за горизонт, последние лучи тонули в скоплении домов, погружая пристань в совершенный мрак. Луна и звёзды прятались за тучами, тьма разрежалась лишь сигнальными фонарями на кораблях да керосиновым светом из окон припортовых кабаков, жизнь в которых не затихала никогда.

Вахтенный матрос узнал Семёна Родионовича, но по обыкновению проверил у него документы. Костенко взошёл на палубу, вгляделся в силуэт человека и, улыбнувшись, направился к нему.

– Тоскуете, гардемарин? – спросил он.

– Да, – удручённо признался Чихрадзе.

– Не тревожьтесь. Скоро вы опять увидите свою невесту.

Чихрадзе ничего не ответил. Он опять положил локти на релинг, понурился. Достал папиросу. Вспышка спички на мгновение осветила его лицо.

– Вы знаете, – сказал он, – я увидел здесь точно такой же фургон, как тот, в котором меня привезли в Рок-Айленд. Удивительно, не правда ли? Мгновенно вспомнилось всё пережитое, сердце защемила такая тоска, что хоть вешайся.

– Ну-ну, зачем же так, – добродушно ответил Костенко. – У вас ещё вся жизнь впереди. – Он устало перевесился через ограждение, сплюнул в море. – А разве это был какой-то особенный фургон? Для меня они все на одно лицо.

– На нём красовалась ровно такая же надпись.

– Вот как?

– Да.

– И что за надпись?

– Не знаю. Я ведь не сведущ в английском.

Семён Родионович почувствовал, как напряглись его мышцы, по спине пробежали мурашки.

– Послушайте, гардемарин, а вы уверены, что это была та же самая надпись?

– Разумеется. Я столько дней пялился на неё, что она навечно отложилась у меня в памяти.

– И если вы другой раз увидите её, сможете показать?

– Конечно.

Семён Родионович глубоко вздохнул, улыбаясь чему-то во тьме.

– Тогда разрешите пожелать вам спокойной ночи, Давид Николаевич.

– И вам, Семён Родионович.

Костенко ушёл, что-то напевая под нос. Настроение у него было прекрасное.

На следующее утро контр-адмирал объявил торжественное построение на корабле. Выйдя перед двойной шеренгой матросов и офицеров, он зачитал приказ о вынесении благодарности гардемарину Чихрадзе и мичману Штейну за отличное несение службы, и ходатайстве о приставлении оных к награде. Прозвучало троекратное ура, Чихрадзе звонко отчеканил: «Служу царю и отечеству», офицеры отдали честь. Оркестр сыграл государственный гимн. Затем адъютант громко прочёл несколько хозяйственных распоряжений по эскадре, и люди разошлись.

– Поздравляю вас, гардемарин, – пожал ему руку Семён Родионович, протиснувшись сквозь кружок офицеров.