Через некоторое время она проговорила отрывисто::

— Я не думаю… что поблагодарила вас как следует за вчерашнее своевременное появление. Я хочу, чтобы вы знали, что я признательна вам.

Он закончил есть последний кусок, швырнул кости в огонь и взглянул на нее, при этом его рот чуть покривился.

— Благодарность… Это не то, чего я от тебя жду.

Сердце у Рэчел на мгновение остановилось.

— Но это все, что есть, — сказала она поспешно, слишком поспешно. Потом отодвинула свою тарелку и наклонилась вперед, глядя на затухающее теперь пламя, как будто стараясь себя загипнотизировать и загородиться от его взгляда волной упавших волос.

— Я знаю, что… прошлая ночь была довольно напряженной, но теперь мы оба имели возможность подумать, и я не могу поверить, что вы на самом деле говорили серьезно или, что собирались довести дело до конца.

— Тогда будет лучше, если ты поверишь этому, Ракиль, — сказал он нежно. — Потому что я говорил серьезно каждое слово. Он помолчал, ожидая ответа, но она сидела неподвижно и глядела на огонь. Он безжалостно продолжал: — Я не разделяю твоего отношения к обнаженному телу по утрам. Ты очаровательна, когда только проснулась, и волосы у тебя растрепаны, а глаза большие и блестящие после сна. Перспектива просыпаться и находить тебя, обнаженную, в моих объятиях имеет для меня непреодолимую привлекательность.

— Нет! — Звук, вырвавшийся из ее рта, был полузадушенным. — Не надо!

Но он не обратил внимания на ее мольбу.

— Да, я тоже думал прошлой ночью, но мои мысли текли по другому руслу. Я думал о той бархатной черной родинке на твоем бедре и о том, как сильно я хочу прижаться к ней губами. — Голос у него погрубел. — Волосы, как мед, а кожа, как сливки. Мужчина, если он не евнух, не может не думать, не представлять себе, какова ты будешь на ощупь, на вкус. — Он резко рассмеялся. — Бедный Карлос, он, должно быть, подумал, что наступили одновременно и Новый год и его день рождения, когда ты согласилась поехать с ним.

— Не говорите мне о Карлосе, — резко воскликнула она. — Я солгала, что благодарна вам. Вы… вы хуже его!

Он насмешливо поднял бровь.

— Не преждевременно ли это сравнение? И несправедливо по отношению к бедному Карлосу, который не успел…

— Вы знаете, о чем я говорю! — снова крикнула она. — И можете прекратить свои грязные намеки. Они могут нравиться вашим… крашеным матронам из Санта Барбары, но мне они причиняют боль!

Она хотела уколоть его, сделать ему больно, но он только засмеялся.

— Ты и сердитая прекрасна. Этот холодный, каменный фасад немного приоткрывается, и из-за него становится видна страсть. Ты доставишь мне много удовольствия.

— Спасибо, — ядовито сказала она. — Не ждите, что я буду польщена.

Он сардонически ухмыльнулся.

— Я жду гораздо большего. А теперь, если ты кончила завтракать, нам лучше готовиться к отъезду. Я оставил тебе немного теплой воды, если захочешь помыться. Я не рекомендую тебе купаться в реке. Течения слишком сильны и коварны, и там могут найтись обитатели, которым твоя белая кожа покажется весьма привлекательной.

Рэчел потянулась к котелку с теплой водой и осторожно поднялась.

— Очень обязана вам за заботу, — сказала она с ледяной вежливостью, явно неискренней. — Но, если мне придется выбирать между вами и косяком пираний, я всегда предпочту их!

Она повернулась и пошла к палатке.

Несмотря на свое бунтующее самолюбие, Рэчел решила, что будет разумнее воспользоваться теплой водой для омовения. Она была сносным, но не сильным пловцом, и темная крутящаяся вода реки мало привлекала ее. Кроме того, Рэчел не имела никакого желания показываться на глаза своему противнику завернутой в одно только полотенце.

Умывание ее освежило, несмотря на то, что она мылась в тесной палатке. Речел расчесала волосы и закрепила густые медового цвета пряди элегантным узлом на верху головы, а на него водрузила шляпу. Она понятия не имела, как выглядит, и отчаянно уверяла себя, что это ее нисколько не заботит. Если она похожа на чучело, тем лучше. В глубине души девушка побаивалась, что Витас де Мендоса надумает заставить ее расплатиться раньше, чем они доберутся до Диабло, и она не сможет рассчитывать на защиту Марка. Вообще-то, чем больше она об этом думала, тем яснее понимала, что Витас должен прекрасно понимать, что ее брат не будет спокойно стоять в стороне и наблюдать, как она приносит себя в жертву. Ей надо постоянно быть на чеку, — предупреждала она себя, до самого горла застегивая рубашку.

И еще, — пыталась она взбодриться, — если она сделает себя как можно некрасивее, то, может быть, станет менее привлекательной для Витаса, и он придет к выводу, что не стоит настаивать на своем. Что бы он там ни говорил, такой мужчина, как Витас де Мендоса, не станет спать с женщиной, откровенно давшей ему понять, что он ей отвратителен.

Эта мысль доставила ей удовольствие, и она улыбнулась. Рэчел уже складывала одеяла, когда ей пришла в голову мысль, от которой ей стало не по себе. На расстоянии она вполне способна его презирать, говоря себе, что он — олицетворение всего, что она не может терпеть в мужчинах, сексуально самоуверенный и чудовищно самовлюбленный. Она ни в коей мере не была феминисткой, но подобных типов терпеть не могла. В то же время нельзя было отрицать, что физически он производил на нее необыкновенно сильное и нежелательное впечатление.

Вчера ее пытались изнасиловать — это должно бы оставить в ее душе глубокий шрам, напугать ее и унизить. Но, если быть честной, она сознавала, что неуклюжая попытка Карлоса овладеть ее телом произвела на нее не такое уж сильное впечатление. По-настоящему унизительным для нее было воспоминание, которое постоянно возвращалось к ней. Это было воспоминание о том, как она находилась в объятиях Витаса де Мендосы в Асунсьоне с губами, раскрытыми для поцелуя, с телом, устремленным ему навстречу в немом призыве.

Рэчел мрачно поднялась на нога, потрясенная своими мыслями. Она должна смотреть фактам в лицо. Если Витас начнет ее ласкать, ей будет очень трудно держаться за свои моральные убеждения и самоуважение. Ничто из испытанного ею с Ли не подготовило ее к тому пламени, что мог легко зажечь в ней Витас. Он как бы отпер закрытую до этого времени тайную дверь в запретную комнату и показал ей целый мир, наполненный чувственным наслаждением, который был спрятан в ней где-то очень глубоко, и о существовании которого она прежде не имела понятия. А теперь какая-то часть ее тянулась к этому миру.

“Самое главное, — думала она, — чтобы эта дверь никогда больше не открывалась. По крайней мере, не им, — торопливо поправилась она, — не тем мужчиной, для которого женщины были просто дичью, на которую он охотится, и который научился множеству чувственных ухищрений с дюжинами женщин”.

Однако почему Ли не мог открыть в ней эти глубины? — удивленно спрашивала она себя. — Она вполне была готова полюбить Ли, а Витаса де Мендосу она ничуть не любила.

Рэчел испуганно вздрогнула от его нетерпеливого голоса, донесшегося до нее сквозь клапан палатки.

— Ты думаешь собираться весь день, Ракиль? Нам пора отправляться.

Она поспешно схватила ставшими сразу непослушными руками одеяла и выбралась из палатки. Со сдвинутой низко на лоб черной шляпой он еще более походил на бандита или пиратского капитана. Не хватало только меча или пары серебряных пистолетов.

Он тоже оглядел ее.

— Все твои предосторожности совершенно бесполезны. — Его взгляд намеренно остановился на вороте ее рубашки, застегнутой до самого верха. — У меня есть и память, и воображение, на которые я вполне могу положиться. Кроме того, спрятанные красоты сами по себе являются провокацией — или ты этого и хотела?

— Я ничего не хотела, — отвечала Рэчел с достоинством, хотя и не совсем правдиво. — Но я не сомневаюсь, что вы можете поверить только тому, чему захотите верить.

Он с насмешкой изобразил полупоклон и указал ей на лошадь, привязанную рядом, уже оседланную и навьюченную для нее. Она подошла к животному и стала потихоньку с ним разговаривать. Лошадь шевельнула ушами и нагнула голову в поисках подачки, которой у Рэчел не было.