Однако во всех подобных случаях апеллятивы подвергаются предварительной антропонимизации и входят в состав компонентов именования уже как полноправные антропонимы. Поэтому особый интерес представляют здесь такие образования, в состав которых апеллятивы входят именно как апеллятивы, и если и становятся антропонимами или приобретают статус антропонима, то не до, а после и в результате такого вхождения. Можно указать три вида таких образований:
1. Образования с апеллятивами в первой части. Таковы рассмотренные выше персонифицирующие именования предметов и животных типа Дунай Иванович, Соха Андреевна, Мороз Васильевич и т. п. и оценочно-характеризующие именования лиц типа Балда Иванович, Дурында Ивановна и т. п., а также шутливые, нередко «заглазные», прозвищные именования с апеллятивными заменами «правильных» имен. Ср.: «Преподаватель рисования был Борис Яковлевич. Мы звали его – Барбос Яковлевич…» (Из воспоминаний о подготовительном классе Киевской второй гимназии Е. Б. Букреева, 1900. – Цит. по: М. Чудакова. Жизнеописание Михаила Булгакова//Москва. 1987. № 5. С. 16.)
2. Образования с апеллятивами во второй части. Таковы, например, именования сказочных героев типа Иван Быкович, Иван Водович и подобные им, свободно образуемые шутливые, обычно «заглазные», окказиональные прозвищные именования лиц с апеллятивными заменами основ «правильных» отчеств. Ср.: «Если мы и смеялись над ней <грубой и наглой Прасковьей Фроловной>, называя ее Прасковьей Кувалдовной, то только за глаза» (Ф. Ф. Тютчев. Кто прав? XIV, 1893); «По другую сторону печи, ближе к окнам, помещался бывший суфлер Иван Степанович, плешивый, беззубый, сморщенный старикашка. В былое время весь театральный мир звал его фамильярно Иваном Стаканычем.…» (А. И. Куприн. На покое, 1, 1895).
3. Образования с апеллятивами в составе обеих частей нескольких функционально-семантических типов. Таковы, в частности разнообразные персонифицирующие именования предметов и животных типа фольклорных Сарай Сараевич, Волк Волкович, Ерш Ершович, Беда Бедовна, Воспа Восповна, Икота Икотишна, литературных Мороз Снегович, Волк Злодеич и др., именования былинных персонажей типа Батыга Батыгович, Змей Тугаринович и т. п. и оценочно-характеризующие именования лиц типа литературных Лихач Кудрявич и разговорных Сахар Медович, Актер Актерыч, Бюрократ Бюрократович, Корифей Корифеевич и т. п. (см. о них специально в работе [Пеньковский 1986 – 6], а также окказиональные шутливо-ироничные прозвищные именования с апеллятивными заменами обоих «правильных» компонентов: «[Прежнева] Что ты, Устинья Филимоновна? [Перешивина] Проведать, матушка, пришла. [Поль] А, ботвинья лимоновна, откуда тебя принесло? [Перешивина] [Какая я ботвинья лимоновна? Вы все, барин, шутите…» (А. Н. Островский. Не сошлись характерами, III, 1846). Ср. еще ироническое переименование Ипполита Ипполитовича в Митрополита Митрополитовича в рассказе А. П. Чехова «Учитель словесности».
Апеллятивное наполнение, таким образом, создает два основных типа реализаций изучаемой модели: неоднородные (апеллятивно-антропонимические и антропонимо-апеллятивные) и однородные– с апеллятивным составом обеих частей.[148]
2.4.3. Этим двум апеллятивным типам противопоставлен основной для этой модели тип однородных антропонимических реализаций, представляющих (как и однородные апеллятивные реализации) две разновидности образований:
1) Образования с несовпадающим, нетождественным наполнением компонентов модели – типа Иван Петрович, Марья Александровна и т. п. Их можно было бы назвать гетеронимическими или гетеронимами.
2) Образования с совпадающим, тождественным наполнением компонентов модели – типа Иван Иванович, Александра Александровна и т. п. Их можно было бы назвать таутонимическими или таутонимами.[149]
При всем их внешнем сходстве, при всей их несомненной близости, эти две разновидности личных и персонифицирующих именований обнаруживают существенные различия. И не только лексические (они лежат на поверхности и совершенно очевидны), но и иные, скрытые за ними различия в характере и направлении внутренних связей между компонентами модели и их внешних связей. Вскрыть эти связи – значит получить ключ к объяснению всей (достаточно сложной, как было показано выше) системы реализаций изучаемой модели. Таким ключом может стать анализ различных реализаций модели с точки зрения мотивированности – немотивированности ее компонентов.
4.0. Подходя к антропонимическим единицам с указанной точки зрения, оказывается необходимым различать мотивированность – немотивированность их выбора (Мв – М-в), значения (Мз – М-з) и образования (Мо – М-о), учитывая при этом, что все они могут получать языковое выражение (Мв+, Мз+, Мо+) или оставаться невыраженными (Мв-, Мз-, Мо-).
Для разных типов основных антропонимических единиц отношение их к этим видам мотивированности оказывается различным, как различны их структурные особенности, способы введения в акт наречения и последующая антропонимическая жизнь.
4.1. Так, личные имена, как правило, не образуются (не придумываются и не конструируются) и не наследуются, а выбираются из определенного круга готовых имен. Поэтому они характеризуются мотивированностью выбора. Мотивированность эта может осознаваться или не осознаваться нарекающими и носителями имени, она может быть целиком экстралингвистической или опираться отчасти и на языковые признаки имени (характер его звучания, соответствие-несоответствие в том или ином отношении отчеству и/или фамилии и т. п.[150]), но, как правило, остается невыраженной [Никонов 1970: 41–43].
В то же время личное имя как чистый знак, характеризующийся тенденцией к полной редукции лексического значения (ср.: [Суперанская 1973: 236–249]), должно быть немотивированным по образованию. Если в момент наречения такая мотивированность и имеется, например, в искусственно сконструированных именах типа Вилен (<В. И. Ленин), Влаиль (< Владимир Ильич), Мэлс (<Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин), Донара (<дочь народа), Мюда (<международный юношеский день) и т. п. (см. о таких именах – в работах [Алексеев 1970: 248; Данилина 1972: 16–24]), то последующая их жизнь неизбежно приводит к забвению первоначально действовавшей мотивировки – нередко даже для самих носителей таких имен, сохраняясь для них в лучшем случае через семейные предания.[151]
4.2. Соответствующие характеристики патронимических имен оказываются существенно иными.
В отношении отчеств нарекающие не располагают свободой выбора, поскольку отчество однозначно предопределяется именем отца. Оно принудительно навязывается и нарекающим и нарекаемым исторически сложившейся системой личного именования. Отчества, таким образом, не выбираются (в отличие от имен) и не наследуются (в отличие от фамилий),[152] а образуются. Они образуются, – по-видимому, каждый раз заново[153] – от собственных мужских имен, представляя два особых продуктивных типа существительных с суффиксами – ович / – евич и – овна / – евна и два закрытых непродуктивных типа с суффиксами – ич и – ична / – инична.[154]
При этом то, что с позиции нарекающих предстает как отсутствие свободы выбора отчества, для носителей отчеств оборачивается жесткими ограничениями их замены.[155] Последняя может иметь место либо как следствие изменения имени отца [Б. Успенский 1969: 214], либо как следствие смены отца (при усыновлении).[156]
148
Специально обо всей этой группе образований и связанных с ними теоретических проблемах см. в работах [Пеньковский 1986-6, 1988, 1989-а, 1989-6].
149
Предложенные мною в первой публикации этой работы в 1976 г., термины гетероним и таутоним получили признание, вошли в научный обиход и были кодифицированы во втором издании «Словаря русской ономастической терминологии» Н. В. Подольской [Подольская 1988: 124].
150
Действие такого рода факторов обнаруживает себя – на фоне основной массы гетеронимических именований с нейтральными составляющими – а) в подчеркнутой координации или б) подчеркнутой дискоординации по одному или нескольким дифференциальным признакам (происхождению и национально-языковым характеристикам, стилистической окраске, фонетическим особенностям и т. п.). Ср., например, именование старшего обер-камергера двора, итальянца по происхождению, графа Юлия Помпеевича Литта (1 IV 1763 – 24 I 1839), которому, как камер-юнкер, был подчинен Пушкин по придворной службе [Черейский 1988: 237–238]. Или именование выходца из петербургской семьи, отличавшейся особым интересом к Греции и греческой культуре, графа Аполоса Епафродитовича Мусина-Пушкина (Русский архив, 1897. Кн. 3. Вып. 10. С. 167). Ср. также именование ЭлпидифораАнтиоховича Зурова (март 1797 – 19.XII.1871), новгородского военного и гражданского губернатора, знакомого семьи Пушкиных: «…Кстати: Графиня Стройновская только что сочеталась новым браком; она вышла за Зурова, Ельпидифора Антиоховича. Бьюсь об заклад, что ее прельстило это имя, чем еще это можно объяснить – сорокалетняя женщина, богатая, независимая, имеющая двенадцатилетнюю дочь, – право же это смешно!” (О. С. Павлищева-Пушкина – Н. И. Павлищеву, 18 января 1836 // Мир Пушкина: Фамильные бумаги Пушкиных – Ганнибалов. Т. 2. СПб., 1994. С. 145). Ср. также именование Корнелия Люцианови-ча Зелинского, советского критика и литературоведа (1896–1970). Ср. в этой связи комическое именование Фемистокла Мильтиадовича Разорваки в «Фантазии» К. Пруткова (1851). Или (с учетом коннотаций фонемы и звука /Ф/ – [ф] в русском культурно-языковом сознании) «трехэфное» именование героини повести Н. А. Дуровой «Угол» (1840), возлюбленной графа Тревильского, купеческой дочери Фетиньи Федосовны Федуловой, ставшей графиней Фанни Тревильской. Говоря словами одного из персонажей, «Верно, Мефистофель думал целые три дня, пока подобрал такое гармоническое соединение имени с фамилией “Фетинья Федотовна Федулова, дочь Федота Федуловича Федулова!” Дивная поэзия!..» (Дача на петергофской дороге: Проза русских писательниц первой половины XIX в… М., 1986. С. 63). Или позднее у Аполлона Григорьева: «А вот – глава славянофилов /Евтихий Стахьевич Панфилов, /С славянски-страшною ногой, / Со ртом кривым, с подбитым глазом, И весь как бы одной чертой / Намазан русским богомазом…» (Встреча, 15, 1846). С другой стороны, ср. такие реальные именования, как Эдуард Митрофанович или Марианна Прохоровна (по понятным причинам не называю фамилий их носителей) и т. п. и – в художественном отражении – Мессалина Пафнутъевна («– Вот так темперамент. Ах ты, Мессалина Пафнутъевна!… Тебя, кажется, Женькой звать?…» – А. И. Куприн. Яма, 1909–1914) или Генриетта Потаповна Персимфанс (М. Булгаков. Дьяволиада).
Понятно, что то или иное оценочное восприятие конкретных имен и, следовательно, осознание образуемых ими именований как гармонически координированных или, напротив, с той или иной силой контраста нарушающих координацию, зависит и от целостной системы оценок, меняющейся в этой сфере от эпохи к эпохе, и от исторического изменения коннотаций того или иного имени, и от уровня языковой культуры и степени изощренности языкового чутья и вкуса субъектов языковых оценок. Так, именование Ипполит Федорович едва ли привлечет к себе особое внимание носителей современного языка и скорее всего будет воспринято как нейтральное. Карамзину оно, однако, казалось неприемлемым: «Пиитическое имя Ипполита приятнее ушам без отчества» (Я М Карамзин О Богдановиче и его сочинениях, 1803 //Избранные сочинения. Т. II. М.; Л., 1964. С. 199). Отчество Федорович рядом с высоким именем Ипполит, как заметил по этому поводу К. С. Аксаков, оскорбило деликатность Карамзина своим «неблагозвучием» (К С Аксаков. Взгляд на русскую литературу с Петра Первого // Русская литература. 1979. № 2. С. 109). Ср. именование персонажа «Вешних вод» И. С. Тургенева(1871) Ипполита Сидорыча Полозова, в котором резкий контраст между высоким именем и низким отчеством (к тому же еще и в разговорно-просторечной стянутой форме) сохраняет и для нашего сегодняшнего восприятия всю свою первозданную силу.
Ср. к сказанному диалог об именах и именованиях в рассказе И. С. Тургенева «Два приятеля»: «– Как зовут отца? – спросил он небрежно. – Его зовут Калимон Иваныч, – ответил Петр Васильич, – Калимон! Что за имя!.. А мать? – А мать зовут Пелагеей Ивановной. – А дочерей как зовут? – Одну тоже Пелагеей, а другую Эмеренцией. – Эмеренцией? Я такого имени сроду не слыхал… и еще Калимоновной. – Да имя точно немножко странное…<…> – Эмеренция Калимоновна! – воскликнул еще раз Вязовнин. – Мать зовет ее Emerance, – вполголоса заметил Петр Васильич…» (1853).
151
Показателен случай, рассказанный С. Антоновым: «Когда я однажды в рабочей семье увидел девочку по имени Гертруда и спросил, почему ее назвали так старомодно, мне ответили: – Почему старомодно? Это сокращенное – Героиня труда» («Я читаю рассказ». М., 1973. С. 214). Ср. еще: «– Ладно, возьмем над вами шефство, Радмир Харитоныч. – Дамир, – поправил я. – Ну, имечко! Заграничное, что ль? – Отечественное. Даешь мировую революцию! Сокращенно: Дамир…» (А Белов Марш на три четверти, 2 //Октябрь. 1987.№ 2. С. 65).
152
Ср., однако, отражающее бытовую точку зрения утверждение Н. А. Янко-Триницкой, что «отчества, как и фамилии, переходят от одних лиц к другим в связи с различными родственными отношениями» [Янко-Триницкая 1957: 243]. Ср.: «– Но рожать буду <сказала Люся Павлу>. Я очень хочу ребенка! – с какой-то веселой угрозой воскликнула она и рассмеялась. – Отчество-то хоть разрешишь твое взять? Мне нравится. Например, Олег Павлович. А?…» (В Шугаев На тропе // Наш современник. 1973. № 7. С. 22).
153
То, что при этом – особенно в случаях образования отчеств от стандартных личных имен – вновь образуемое совпадает с уже образованным, создаваемое с готовым, ни в какой мере не противоречит высказанному утверждению, поскольку в таком совпадении отражается связанное с известной антиномией языка единство результата-процесса, охватывающее всю массу существующих в языке регулярных производных образований.
154
Иное понимание механизма образования женских отчеств сформулировано в «Грамматике современного русского литературного языка» (М., Наука, 1970). Авторы соответствующего раздела, исходя из наличия объединяющего патронимические суффиксы морфа – ов и опираясь на отношения, представленные в таких патронимических парах, как Саввич – Саввична, Никитич-Никитична, Фокич – Фокична, рассматривают все женские отчества как мотивированные мужскими (см. с. 123). При этом, однако, полностью игнорируются реальные семантические отношения (Петровна – ‘дочь Петра’, а не ‘сестра Петровича’) и постулируется сложная операция замены морфов (Петр > Петрович > Петровна – с заменой морфа – ич морфом – на) Если прибавить к этому, что имена Савва и Фока уже ушли из современного именника, а от имени Никита все чаще, вопреки норме, образуются регулярные отчества Никитович и Никитовна, то обсуждаемую точку зрения нужно будет признать неоправданной и требующей пересмотра. Любопытно, что единственная пара, которая могла бы подкрепить уязвимую позицию авторов (цесаревич ‘наследник престола’ – цесаревна ‘жена цесаревича’), в «Грамматике» не приводится.
155
Поэтому если имя отца предопределяет отчество детей, то отчество в его предвосхищающем представлении может корректировать выбор имени и оказывается иногда тем ultima ratio, который заставляет отвергнуть уже избранное для наречения имя. Ср. в этой связи рассказанную Л. Успенским историю об имени Чанг.
156
Новейшее демократизированное российское законодательство, в отличие от жесткого «уложения» советской эпохи, предоставляет гражданам России неограниченную свободу смены не только имени и фамилии, но и отчества.