– Поверь, я несколько раз пытался склонить его к милосердному решению. Напоминал о примерах щедрого великодушия к пленным, не однажды проявленного его отцом, великим Ар Гоцем. Соблазнял его щедрым выкупом, который можно потребовать за тебя. Пытался встревожить его отмщением великого Син Ура, с коим тот не помедлит, если мы не сохраним тебе жизнь.

– Благодарю… ты получишь награду за хлопоты… когда я… взойду на престол.

Чтобы разобрать последние слова, Дац Дару пришлось склониться ухом к самым губам царевича, И когда он уловил их смысл, а вернее – полную бессмысленность, то решил, что царевич бредит и, быть может, бредил все время их разговора.

– Доспехи… должны быть со мной, – сказал Ур Фта чуть громче.

Нет, это не было бредом.

«Желание вполне разумное, – подумалось Дац Дару. – Ведь именно благодаря доспехам, если он наденет их на себя, позднее можно будет отличить от чужих костей его останки. Но, конечно, Гоц Фур воспротивится этому, и для того, чтобы выполнить последнюю просьбу царевича, придется действовать тайно, вопреки очевидной опасности».

– Я сделаю для тебя все, что смогу, – сказал он вслух. – И если мне это удастся, если доспехи и оружие будут с тобой, припомни мои слова: не гоже воину заживо гнить, когда в руках у него спасительная сталь. Прощай же, царевич! Я слышу, идут за тобой.

– Прощай… – прошептал царевич и погрузился в беспамятство.

***

Очнувшись вновь, он было подумал, что лежит на прежнем месте и после разговора с советником Дац Даром прошло лишь несколько лумов. Во всяком случае, в голове еще звенели его прощальные слова. Но стоило чуть пошевелиться, как под ним хрустнуло, затрещало – и в спину уткнулось что-то острое. Ур Фта мучительным усилием пытался припомнить последний разговор и принялся шарить целыми руками по своему телу и рядом с ним. Дац Дар что-то говорил о костях. Да, это и были кости. Он уразумел, что лежит на груде агарских костей, раздетый донага – только на рассеченном плече царевич нащупал большой липкий комок цинволевой корпии, набухшей кровью и гноем. Он со стоном повернулся на бок и, стиснув зубы, полз по костям, пока не наткнулся на мокрую каменную стену, скользкую и холодную. С громадным трудом, испытывая невыносимую боль, от плеча пронзавшую все тело, царевич пополз в противоположную сторону, медленно оттолкнув от себя мерзкую стену. Всей душой он мрачно предчувствовал, что вот-вот, и перед ним встанет новая преграда. Ведь кругом не было ни ветерка, тяжелый смрад стеснял дыхание, ни звука, кроме постукивания и хруста костей. Как вдруг рука его нашарила впереди что-то округлое, но более холодное, нежели то и дело попадавшиеся черепа. Шлем! Это был его шлем. И все доспехи здесь же рядом. И цохларан, и кинжал. И мешок из грубого цинволя, а в нем – одежда, кувшин и корсовые лепешки. И в тот же лум царевича пронзили давешние слова Дац Дара: «Тебя опустят в колодец Ог Мирга!»

Лежа на боку, он зубами вытащил габалевую пробку из кувшина и отхлебнул глоток оказавшейся в нем рабады. Славный, благородный Дац Дар, он выполнил обещание и спустил все это сюда, быть может, рискуя жизнью. Теперь в памяти, слово в слово, ясно всплывало все говоренное комендантом, нет, теперь уж царским советником. Нет больше Кин Лакка. Погибла прекрасная Шан Цот. Сбылось предсказание вещей сужицы! Спасенье? Да, возможно, царевна принесла и спасенье: ведь если бы не она, которую Дац Дар считал залогом грядущего мира, неизвестно, чем кончился бы их поход на Эсбу. Одно ясно: в крепость они так просто не вошли бы. Но какое значение все это имеет теперь? На беду, на беду взяли они ее из Сарката.

Припомнил царевич и это: «не гоже воину заживо гнить». «Славно сказано, – подумалось ему, и он невольно с нежностью погладил рукоятку и ножны кинжала. – Где-то Нодаль теперь? Добрался ли он до Фатара? Нодаль, Нодаль, на тебя теперь только надежда!» И осторожно откинувшись на спину, царевич через силу разжевал кусок лепешки.

***

А с Нодалем задолго до того приключилось. Почти беспрепятственно поднявшись берегом вверх по течению Таргара, он выехал к северному отрогу хребта Шо. Здесь не было высоких пиков, как в центральной части, но не было и ни одного перевала. Конечно, проще было бы пробираться через северный отрог, ближе к берегу Дымного моря. Там горы – не горы, больше, чем на уктас, подниматься бы не пришлось. Но верхом все равно не проехать, если, конечно, до самого моря не дотащишься. И Нодаль рассудил так: от северных перевалов путь к Фатару, а именно там он расчитывал застать цлиянское войско, пролегает через форлийские земли и дальше на юг через всю Пограничную степь. Даже если удастся раздобыть в Форлии хорошего гаварда, для чего необходимо будет, передвигаясь пешком, встретить хоть один военный отряд – а большинство форлийских военных отрядов наверняка стянуто к Фатару – но пусть даже удастся встретить какой-нибудь мало-мальский разъезд и все-таки раздобыть себе гаварда – потом, прорываясь к Фатару через Пограничную степь, очень даже возможно будет встретить отступающее на север крианское войско. Ведь недаром вещала говорящая сужица о предстоящей победе Син Ура под Фатаром! Конечно, Нодаль не боялся сразиться и с целым войском побитых криан. Но это отняло бы слишком много времени, а он торопился исполнить поручение царевича. И потому принял решение – двигаться напрямую, перевалив через горы в тех местах, где они достигают десятка уктасов над уровнем моря, от истоков Таргара к истокам Асиалы. Таким образом он расчитывал выиграть два, а то и три дня. И, наконец, он спустился бы с гор где-то между Айзуром и Стором, в том месте, откуда и до того, и до другого менее сотни атроров по редколесью, а до Фатара чуть больше. Разузнав, где именно находится Син Ур со своим войском и прямиком помчавшись туда на хорошем гаварде, полученном при помощи царевичева перстня, Нодаль мог бы выиграть еще день-два. План показался ему исполненным тсаарнского великолепия. И вот, гордый собой, как сказано уж, выехал он к северному отрогу величественного хребта Шо.

Нежное весеннее цветение уже кончилось, и лето вступило в свои права. Но оно в Галагаре еще короче весны – в каких-нибудь два-три дня деревья и кустарники накрывает волна буйной зелени. Долины зарастают летними травами до пояса высотой, повсюду вспыхивают летние цветы всех оттенков радуги. Но не успеешь оглянуться – как все это легкомысленное богатство стремительно подменяет своими тяжелыми, долго и основательно зреющими сокровищами мудрая царица в красном с золотом одеянии – долгая галагарская осень.

Но пока разыгралась самая краткая и, быть может, потому особенно желанная и любимая Нодалем пора.

Выехав на край луга, заросшего густыми травами и в изобилии украшенного цветами, многие из которых Нодаль даже не знал, как называть, он поглядел вперед и вверх, туда, где высились почти отвесные скалы и гаварду уже было не пройти. Недолго думая, витязь спешился и отвязал седельные сумки, набитые провиантом.

«На таком лугу, – решил он про себя, – зверь не пропадет, по крайней мере, первое время. А там, глядишь, его и отыщет какой-нибудь счастливчик. Пускай тогда забирает вместе со сбруей. Не тащить же мне в горы лишнюю тяжесть».

Взвалив сумки на плечо, он зашагал к скалам, отстоявшим теперь от него всего лишь на полатрора.

Нодаль быстро и ловко, как дикая цурка, вскарабкался на первую скалу, пособляя себе небольшим топором и парой простых кинжалов со стальными лезвиями отменной закалки. Не более полунимеха понадобилось ему, чтобы подняться на громадную высоту. Приближаясь к вершине, он уже подумывал с ликованием, что, пожалуй, ошибся в расчетах и пройдет через горы гораздо быстрее, чем предполагал, и, быть может, еще до темноты нога его ступит на цлиянскую землю. Но когда он добрался до маленькой округлой площадки, выше которой было только чистое небо, объятое пламенем полуденного солнца, и выпрямился, ступив на нее, в полный рост, – лицо его изрядно помрачнело. Слегка прищуриваясь от резких порывов свободного горнего ветра и прикрывая ладонью глаза от ослепительно-яркого света, Нодаль долго смотрел вдаль и не видел конца багровым скалистым грядам, разделенным узкими ущельями и сливавшимся у горизонта в сплошную шероховатую волну. Да, он и впрямь ошибся в расчетах, но только в противном смысле. И все оттого, что никогда прежде в здешнем краю не бывал. Но храбрый витязь с посохом не привык отступать. Ему и в голову не пришло спуститься обратно, отыскать своего гаварда и выбрать какую-нибудь дорогу полегче, хоть бы и через знакомый уже Сакларский перевал. Правда, до него отсюда было все триста атроров.