– То-то! – сказал Нодаль, отфыркиваясь. – Вдвоем купаться веселее!

Схватив поверженного за выгнутые крылья оплечья, он приподнял его над потоком и оттащил под скалу, туда, где в свете поганого костра можно было разглядеть его получше. Усадив и прислонив стальную громаду к скале, Нодаль выдернул из ножен свой волнистый кинжал, откинул уродливое забрало и вздрогнул. В мертвящем свете его изумленному взору открылось болезненно красивое лицо: нежная кожа, тонкие черные брови, прямой, чуть приплюснутый нос с изящно очерченными крупными ноздрями и губы, красные как кровь на снегу. Нодаль торопливо отщелкнул застежки и осторожно снял шлем. По вороненому оплечью рассыпались золотистые волны. Сомнения быть не могло. Сам того не ведая, он поднял свой посох на женщину, и она повержена в прах, а если быть точным – в воду.

Тут ресницы красавицы задрожали, и, с трудом приподняв веки, она поглядела в глаза своему победителю взором, исполненным боли и слез.

Не в силах выдержать его на себе, Нодаль со стоном отвернулся и кинулся искать свои сумки. И они нашлись в ледяном потоке на удивление быстро. По настоянию храброго витязя отхлебнув из его кувшина глоток рабады, красавица задохнулась, закашлялась и заговорила:

– О, мой могучий и прекрасный ликом избавитель! Своим великолепным ударом ты разрушил злые чары, тяготевшие надо мною семь долгих мучительных зим. За все это время от моей руки сложили головы в ледяном потоке две дюжины без одного юных и отважных витязей. И вот, наконец-то, пришел ты и теперь я спасена, если только тебе угодно будет сжалиться надо мной и довершить мое избавление.

«Вот оно как обернулось!» – с облегчением подумал Нодаль, а в голос поспешно произнес:

– Разве я в силах отказать тебе, дивная красавица? Повелевай, ибо и самая жизнь моя отныне принадлежит тебе!

– Прежде чем назовешь свое имя, поцелуй меня крепко в уста. Тогда холодный костер погаснет, ледяной поток обмелеет, и никогда уже не вернется ко мне отвратительное обличье беспощадного стража.

Сердце храброго витязя часто и сильно забилось. Он склонился над прекрасною девой и нежно прижал к ее устам свои – в долгом и упоительном поцелуе. А когда он не без труда прервал его, то с удивлением ощутил на языке неведомый пронзительно-кислый вкус и почувствовал, что сознание его оставляет. Но, прежде чем погрузиться в беспамятство, он успел еще раз взглянуть красавице в лицо и содрогнулся: глаза ее светились открытою злобой, а на губах играла омерзительная усмешка.

Об этом подвиге и трагической ошибке славного витязя с посохом сложены многие песни и записан возвышенным лиглагом величественный эрпарал в тысячу двести строк. Но мы не станем приводить здесь эти строки, чтобы не замедлять повествования, ибо славный витязь вовсе не погиб от вероломного поцелуя и его приключениям суждено было продолжаться к радости и доброй науке того, кто читает Книгу «Кровь и свет Галагара».

Не ведая, какое время – лум, нимех или несколько дней – пришлось ему пробыть без памяти, Нодаль открыл глаза и увидал склоненным над собой знакомое лицо красавицы из ущелья Ледяного Потока. И в тот же лум отчетливо припомнились ему все обстоятельства последнего приключения. Красавица улыбалась высокомерно, но не было у нее в глазах той торжествующей злобы, что давеча так поразила отважного витязя, загоревшись в отсветах холодного костра.

Теперь изумительная красота ее лика сверкала совсем по-иному, озаренная ровным немеркнущим светом, что разливался из невидимого источника под белокаменными сводами, оттачивая их жестокие, холодящие сердце изгибы. Ее золотистые волосы были убраны диадемой, составленной из крупных голубых лаэрагдов. Высокую грудь стягивал белоснежный латкатовый лиф, густо усыпанный отборными клакталами. А из-под груди ниспадала в пол прямыми, как стрелы, складками полупрозрачная чидьяровая юбка, чья легкая дымка не могла скрыть от стороннего глаза сладостно-уступчивых очертаний.

– Кто ты? Добрая рарава или безжалостная мерма? И что угодно тебе? Растоптать или вознести меня на волшебную высоту обладания тобою? – произнес Нодаль и, рванувшись вслед за отступившей красавицей, с удивлением обнаружил, что сидит, упираясь спиной и затылком в каменный столб, вкруг которого заведены и крепко связаны его руки. Кольчуги и оружия – как не бывало. Но одежда – в порядке, если не считать сырости, расплывшегося от плеча по рукаву рубахи кровавого пятна и разодранного до пояса ворота. Склонив голову на грудь, он вздрогнул и стиснул зубы: ко всему пропал и его талисман, его загадочная вещая саора.

– Какая тебе разница, кто я на самом деле? – сказала золотоволосая красавица и вскинула тонкие брови. – Ведь ты уже одарил меня страстным поцелуем и самую жизнь свою по доброй воле отдал мне во власть.

– То была всего лишь учтивая фраза. Не вкладывай в нее иного смысла, кроме обычной любезности!

– Ах вот, что! Так, значит, сомнения мои не напрасны, и хорошо, что здравый смысл удержал меня от падения.

– О каком падении ты говоришь?

– Как! Ведь я, повинуясь подсказке безумного сердца, собиралась одарить тебя своей красотой, без стыда отдать тебе на забаву свое искусное тело! С тобою, моим избавителем, намеревалась я разделить власть над тиолевым садом, собранным по всему Галагару и состоящим из ловких и прекрасных собою мастериц по части любовных клидлей! Счастье еще, что ты не пытаешься меня обмануть и честно признался в том, что твои слова – не более чем пустые скорлупки учтивого обращения!

Тут красавица звонко хлопнула в ладоши – и под белые своды плавною вереницей вошли дюжины две юных бизиэр. Перешептываясь и хихикая, прошли они перед глазами у витязя. И не было между ними схожих чертами. Любые две чем-нибудь разительно отличались друг от друга: цветом кожи, волос и бровей, разрезом глаз, цветом и яркостью уст, тем, что одна – о двух, а другая – о четырех руках, ростом, мягкостью и шириною плеч, величиной и округлостью бедер и прочим, чем-нибудь или всем сразу.

У Нодаля закружилась голова и, забыв о своем униженном положении, он вкрадчиво обратился к хозяйке этого цветника:

– О, дивноокая! Почему ты называешь сердце свое безумным? Ведь часто его подсказки настолько верны и полезны, что, кажется, ясно убеждают: сердце умнее ума.

– Ты полагаешь? – пропела красавица и, присев к витязю на колени, правую ручку запустила в его непокорные кудри, а левою принялась ласкать его богатырскую грудь.

– Что ж, я не стану спорить и вмиг подчинюсь воле своего сердца, но при одном непременном условии: ты тоже внемлешь тому, о чем тебя просит твое.

– Но какою ценой выполнимы его сокровенные просьбы? – вопросил Нодаль, сразу вспомнив, что связан, и, как мог, увернулся от нежностей своей притеснительницы.

– Ценою кровавой клятвы, – прошептала она ему в самое ухо, и этот шепот разбудил славного витязя, будто удар грома.

Он вспомнил о клятве в Бирцидовом саду, о том, куда направлялся, и уразумел, что едва не попался в ловушку.

– Я послушен своему сердцу, а сердце мое преисполнено верности уже данной клятве! – воскликнул отважный витязь.

Красавица сразу вскочила у него с колен и прогнала прочь своих бизиэр. А когда она обернулась, лицо ее было искажено уже знакомой ему отвратительной злобой.

– Упрямый глупец! – крикнула она не своим голосом. – Надо полагать, уж если тебя не соблазнишь, то не запугаешь и подавно?

– Справедливые слова, – спокойно сказал Нодаль. – Но соблазнять ты меня будешь теперь или запугивать – прикажи прежде руки развязать. Я тебя и пальцем не трону, верь моему слову.

– Да ты что, и впрямь вообразил, что перед тобой беззащитное существо? – расхохоталась красавица и, высоко задрав чидьяровый подол, широко расставив колени и вскинув подбородок, уселась в высокое кресло из цельного видраба, заваленное блестящими таранчовыми подушками.

– Я тебе не ласковая красотка, я – всесильный дварт, наследник Великой Мокморы и подлинный властелин всего Галагара! Имя мое гремит от гор до гор и от моря до моря, внушая трепет и благоговение самым отчаянным смельчакам. Трепещи и ты, храбрый витязь, трепещи и не опасайся, что это повредит твоей славе, ибо имя мое – Ра Он!