Наследник обернулся к царю, но тот молчал, обмякнув на троне и бессмысленно выпучив свои грязно-желтые глаза с маленькими зрачками. Выждав два или три лума, наследник повторил с угрозой в голосе и, с мнимым почтением склонившись, сжал руку царю.

– Просит подать ему боевой зайгал, не так ли?..

– Прошу… – раздался глухой растерянный голос. И немедленно перед троном откинулась крышка видрабового ларца, а наследник извлек оттуда зайгал Тац Фахата и вложил его в руку царю.

В тот же лум все советники и арфанги простерлись ниц и сбивчиво «возроптали», как было положено по церемониалу.

– Не ропщите… – подсказал наследник.

– Не ропщите… – повторил за ним царь.

– Ибо оставляю вас новому царю по имени Шан Цвар.

– Оставляю вас. Шан Цвару…

– А он выведет вас невредимыми из этого страшного ущелья…

– Выведет из ущелья…

– И под его началом одолеете вы всех врагов ваших!

– Всех врагов ваших… одолеете…

Последние слова Цфанк Шан произнес почти шепотом. Силы его были на исходе. Из глаз и из носу текло, губа отвисла, и, наконец, он разжал руку, непроизвольно сжимавшую перед этим зайгал.

– Помоги же государю выполнить его последнюю волю! – вполголоса строго сказал наследник одному из жизнехранителей, возвышавшихся возле трона.

И в следующий лум под сводами тронного зала взревел нестройный хор подобострастных голосов:

– Долгих зим, великий царь Шан Цвар!

***

В крианском порту Эсба вечером того же дня было.

Войдя в город об руку с царевичем Ур Фтою, Трацар сразу заявил, что знает славное место, где никто не помешает их разговору и, к тому же, можно заказать отменный ужин из лучших приморских блюд. Этим хваленым местом, куда они добрались в итоге довольно долгих блужданий по эсбийским запутанным кварталам, оказалась небольшая харчевня, стоявшая у самой пристани и украшенная диковинным изображением безрукого агара с волосами дыбом и верхом на толстом голубом рузиаве.

– Харчевня «Зеленый рузиав» – вопреки вывеске, но в полном соответствии с истиной известил Трацар, вводя царевича в помещение с невысоким потолком и пятью добела выскобленными дощатыми столами в окружении здоровенных габалевых ослонов.

В этот нимех посетителей здесь оказалось немного: один безобидный пьяница, опустив голову на руки, дремал перед рофовой кружкой из глазурованного тайтлана, да двое почтенных агаров в распоясанных цадаловых диклотах и широкополых шляпах с кубообразными тульями вполголоса беседовали в углу, потягивая какой-то напиток из высоких и узких чарок.

Трацар повел царевича в противоположный угол, и, не успели они с удобством расположиться, как подбежал к ним проворный малый в складчатом лестерцовом переднике и с чистой цинволевой тряпицей на шее.

– О! Сам драгоценный Тэр Цат пожаловал! Внимательно жду ваших указаний.

– Приготовь, любезный, для нас с приятелем своего коронного рузиава, фаршированного распаренным корсом и кисленькой лирдой, а прежде подай красный бульон с арзатанами в раковинах и эсбийскую смесь для разгону, потом принесешь нам по большому бракрагу с жерфом и лиглоновым уксусом, по плошке инзужной икры и по хорошему куску печени букта в голечном масле.

– Значит, всего шесть блюд? А что будут пить драгоценные гости?

– Всего шесть? Нет, кажется, маловато. Знаешь, ты после принеси нам на сладкое по дюжине таргарских лацаев, чтобы вновь аппетит разгулялся – а там будет видно. А из питья подай-ка чего-нибудь помягче. Приятель мой крепкого не любит. Да вот, кстати, жив ли еще тот волшебный мирдрод стозимней выдержки, густой как смола мубигала и черный, как небо без звезд?

– Как не жив? Только для вас и берегу, драгоценный Тэр Цат? Прикажете сразу подать?

– Изволь, принеси кувшинчик рофа на полтора.

Расторопный малый умчался, через пару афусов возвратился со сказанным мирдродом и скрылся вновь, чтобы, как видно, похлопотать на кухне.

К тому времени, как на столе, одно за другим, стали являться изысканные эсбийские кушанья, царевич, не умолкавший и по дороге к «Зеленому рузиаву», успел завершить свой рассказ словами:

– Такова, дорогой Трацар, моя печальная история. Как видишь, я не сумел сберечь двоих верных слуг и обрек на страшную гибель невинное и слабое создание. Зрения при этом себе не вернул и к предназначенной цели ни на шаг не продвинулся. Что мне теперь делать, в отчаяньи даже не знаю!

– Как что? Для начала пособи мне управиться с этими великолепными яствами, а после подумаем вместе, что предпринять.

По прошествии нимеха они завершили трапезу, к которой сверх сказанного прибавили еще четыре блюда, и, потягивая мирдрод, в самом деле оказавшийся славным, закурили свои трубки.

– Не унывай, царевич! – с природной своей беспечностью заговорил Трацар. – Ведь единственная твоя невосполнимая потеря – царевна Шан Цот. Но ее ты уже довольно оплакал в каменном мешке Ог Мирга.

– А как же Кин Лакк? Да и витязь с посохом, где он теперь? Ведь Галагар велик, и всякое могло с ним случиться!

– Сперва о витязе с посохом. Поверь мне, благородный царевич, он жив. И если ты наберешься терпения, я в несколько афусов могу определить, где он теперь пребывает.

– Умоляю тебя, сделай так, если можешь, – и я поклонюсь тебе как могущественному дварту!

Трацар отложил трубку, затем, отогнув большие пальцы своих тонких рук, соединил ладони и плотно приставил их к переносице наподобие перегородки. Но этого царевич, понятно, видеть не мог, равно как и того, что проделывал его новый приятель следом. Он только слышал какое-то невнятное бормотание, из которого не понял ни единого звука и вздрогнул, услыхав внезапное восклицание:

– Ах, дурная моя голова! Ключевое слово забыл. Не то «жедеш», не то «тешеж», а скорее всего ни то, ни другое. Да, верно, и порядок в заклинании перепутал. Ну ничего, я вспомню, обязательно вспомню!

И Трацар расхохотался над самим собой, еще обругав свою голову «дырявым коцкутом» и «прохудившейся черепушкой».

Но царевичу было не до смеха, и он уже без особого воодушевления произнес:

– Я рад уж тому, что славный Нодаль жив, и надеюсь, что рано или поздно, наша встреча случится. Но неужели же честный Дац Дар меня обманул и стрела не поразила Кин Лакка прямо в сердце?

– Что ты, царевич! Нет у тебя оснований сомневаться в правдивости этого доблестного миргальца! Кин Лакк и в самом деле сражен стрелою. Но это вовсе не значит, что он уж тебе не способен служить.

– Ты утверждаешь нечто, не доступное моему разумению, дорогой Трацар! – воскликнул изумленный царевич. – Или Кин Лакк только ранен и ранен не смертельно?

– Мне известно вернее, чем твоему Дац Дару, что последний из племени форлов сражен насмерть. Ну так, и что за беда? – весело отвечал Трацар.

– Довольно! Теперь у меня и вовсе ум за разум зашел. Или ты меня морочишь, или нарочно издеваешься над непоправимой бедою! – в сердцах воскликнул Ур Фта.

– Да нет же, милый царевич! Ты удивлен и растерян лишь оттого, что тебе никогда не приходила в голову одна не очень обычная, но вполне согласная действительности мысль: Кин Лакк – не простой агар.

– Кто же он? Всемогущий дварт? Но ведь и дварты смертны, хотя и не так уязвимы!

– Нет, не дварт.

– Так кто же?!

– Открою тебе великую тайну, царевич! – прошептал, наклонившись, Трацар. – Тайну, не доступную никому из агаров.

– Открой, пожалуй, – недоверчиво молвил Ур Фта. – Да только как же она тебе-то открылась? Или и ты – не простой агар?

– Об этом мы после поговорим. А теперь о Кин Лакке. Его настоящее имя не вылетело даже из этой худой головы, – он постучал себя пальцами по макушке, – благодаря тому, что рифмуется с моим собственным.

– Удивительное совпадение, – со все возрастающим сомнением заметил царевич. – И как же его зовут на самом деле?

– Он – не кто иной, как Дацар, один из воинов Астола!

– Дацар – Трацар… В самом деле созвучно. А что это еще за воины Астола?

– Как? Тебе и это неведомо? Впрочем, ничего удивительного. Ведь горы Ло высоки, и песни с берегов озера Ях редко долетают к айзурским стенам. Знай же, царевич. Когда круглоголовые мериды положили конец жестоким войнам и Великий Восточный Край объединился под легким бременем правления Нотроца Справедливого, единственным военным вождем, отказавшимся ему поклониться, был Астол. Проехав по берегу Зилабилы, он собрал войско из покорных ему итацов, издавна славившихся не только своим гончарным и кузнечным искусством, но и гордым воинственным нравом.