Однако стоило ему ступить под ветхую габалевую кровлю, как ноздри его вздрогнули и он жадно втянул в себя запах айоловых опилок, заставивший сердце его усиленно колотиться под бременем доброй, но беспощадной памяти. Вскоре к этому запаху добавился запах дыма. А затем добрые знакомые руки раздели Нодаля донага. Сверху полилась горячая вода. Он почувствовал, как саднит все тело, испещренное царапинами и коростами. А тут его еще принялись шоркать пучком колючей пакли. Но вовсе не от телесной боли – разве это была боль? – потекли по щекам его слезы, сливаясь с водой, то и дело струившейся сверху, а из богатырской груди вырвалось приглушенное рыдание. Нодаль узнал эти руки, он больше не сомневался и схватил их, покрывая поцелуями, и притянул к себе добрую свою рараву, мать и возлюбленную. Он гладил ей волосы, не ведая о том, что они совсем поседели. Он прижимал ее к груди и не догадывался о морщинах и пожелтевшей коже. Он слегка отстранил ее за плечи и крепко поцеловал со всею силою былой и первой в его жизни страсти.

В тот же лум к Нодалю вернулся слух. Он различил, как трещит огонь в очаге, воет за стенами ветер, и попытался сказать:

– Мать-рарава, любимая моя!

Не сразу, но все же, наконец, ему удалось отчетливо произнести эти простые слова. А в ответ он услышал:

– Нодаль, Нодаль, ты слишком долго не приходил. Я постарела и больше не гожусь тебе в возлюбленные. Если б ты мог, то увидел бы это своими глазами.

А он смеялся от радости и поначалу ни о чем не мог говорить – только твердил как безумный слова заветной саоры, наслаждаясь звуками собственного голоса и смыслом, отрадным смыслом этих звуков. Саора не солгала, первая часть ее предсказания сбылась – значит сбудется и вторая: он обязательно отыщет невинную крианку и прозреет с ее помощью.

И тут Нодаль заговорил по-настоящему. Он держал за руки верного Вац Ниула и добрую рараву и до глубокой ночи рассказывал им обо всем, что пережил в последнее время и о чем тебе напоминать было бы излишним. А если запамятовал, так перечитай эту книгу с начала, прежде чем двигаться дальше.

Наговорившись всласть, он улегся неподалеку от очага на свое детское ложе – большой тюфяк, набитый душистым сеном. Но, улегшись, никак не мог заснуть. Он лежал на спине и прислушивался к каждому шороху. Как преобразился мир, вырванный из лап тишины! Вот ветер, стихая, посвистывает в кровле. Вот шуршит сено. Вот дышит во сне рарава, размеренно, но тяжело, с хрипом. Она действительно постарела, и не мудрено – ведь минуло две дюжины зим с тех пор, как они расстались. Вот с легким плеском льется вода. Это Вац Ниул, бедняга. Только теперь он дорвался до котла и тайтланового кувшина и смывает с себя дорожную грязь.

Нодаль с удовольствием почувствовал, как на него наваливается долгожданная сладкая дрема, но в тот же лум вздрогнул и вновь пробудился. Маленькие легкие руки осторожно ласкали его обнаженную грудь, причем как-то совсем не по-братски. «А мальчишка-то не промах, – подумалось Нодалю. – И что это вдруг на него нашло?»

– Эй, Вац Ниул, это ты?

Вместо ответа он услыхал только жаркое дыхание, а легкие руки между тем потихоньку сползали вниз, подбираясь со своими нежностями к богатырскому лону.

– Послушай, дружище, – прошептал Нодаль, твердо перехватив его на опасном пути за запястья. – Я не люблю таких штук… Ну, ты понимаешь. С мальчишками я в эти игры не играю. Возможно, кому-то нравится, и я ничего не имею против. Но у самого сердце не лежит.

– У тебя одно сердце? А у меня два, и оба принадлежат тебе! – услыхал он ответный шепот и с изумлением обнаружил у себя на груди чью-то изящную головку с копною длинных шелковистых волос.

– Кто это? – едва ли не в голос вскрикнул он, обхватив незнакомую голову ладонями.

– Тебе нетрудно будет усвоить мое настоящее имя – стоит только смягчить окончание, вот так: Вац Ниуль.

– Вац Ниуль? Так ты значит не мальчишка? А где же твоя плешивая голова в коростах?

– Не спеши. Расскажу по порядку. Я действительно родилась в деревне Тахар четырнадцать зим назад и рано осиротела. А накануне свершения надо мною шаншарта, о чем я в ту пору, конечно, ничего не знала, меня похитил из деревни отшельник Дах Цаб. Остальное, как воспитал и чему научил он меня, тебе известно. Надобно только добавить, что наставник часто мне внушал и строго наказал перед смертью, чтобы я берегла свою невинность. Он говорил, что моему девству назначена важная роль в истории Крианского царства и всего Галагара, а какая именно – ему и самому неведомо.

Потом, когда я увидела тебя внизу, под скалой, и как ты голыми руками справился со свирепым кронгом – мне кажется, я сразу полюбила тебя обоими сердцами. Но сомнения также терзали меня с самого начала. Вот я и спрятала свои волосы под сухим чиюжим пузырем, чтобы оградить от тебя свою невинность. А когда мы начали переписываться, выдала себя за мальчишку.

– Хорош же я был! – вполголоса воскликнул Нодаль и рассмеялся в ладонь, живо припоминая некоторые подробности из истории их совместных скитаний.

– Так ведь и мне несколько раз стоило большого труда не открыться перед тобою!

– Но теперь-то, надеюсь, все твои сомнения рассеялись?

– Как дым! Лишь только я услыхала заветные слова твоего талисмана, – тут же решила, что мой лум настал. Твой рассказ о службе цлиянскому царевичу подкрепил мою уверенность. И вот я – твоя.

– Ты – моя! – прошептал Нодаль. – Не будем теперь говорить о том, сколько раз на разные голоса извещали меня о подобном. Но никогда я от этого не испытывал такой бесконечной радости, как сегодня. Неужели я снова буду видеть?

– А ты попробуй! – шепнула Вац Ниуль ему в самое ухо, обвила его шею руками и прижалась к богатырскому стану всем своим хрупким тельцем.

– Попробую, пожалуй. Тем более, что ничего другого мне уже не остается, – сказал Нодаль и призвал на помощь всю свою нежность, все свое умение, дабы они слегка попридержали его любовный пыл и он ненароком не повредил самоотверженной девочке.

Случилось так, что, исполнив указание саоры, Нодаль прежде всего увидел огонь в очаге. Он зажмурился, как от полуденного солнца, а когда вновь открыл глаза, перед ними возникло лицо Вац Ниуль. Не отрываясь, глаза в глаза, глядели они друг на друга, и Нодаль примечал, как все его существо переполняется новым чувством. В нем слились новорожденная любовь, бесконечная благодарность и щемящая нежность, какую может испытывать громадная сила, опекающая трогательную слабость. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного, и теперь ему хотелось наглядеться на возлюбленную, постичь целиком, вобрать ее в себя – всю, до самой незаметной черточки, до пятнышка, до легчайшего и чистейшего движения души в этих огромных светлых глазах, наполненных слезами. Но он так и не смог наглядеться и, когда все же с усилием оторвал от нее взгляд, испытал почти что телесную боль. Тогда ему пришло в голову, что окинуть Галагар возрожденным взором он сумеет и не отдаляясь от возлюбленной ни на один гит. Он сорвал развешенное у очага чистое полотно из грубого лестерца, завернул в него Вац Ниуль, как младенца, и держа ее на руках, шагнул за порог хижины. О том, чтобы как-то прикрыть свою наготу, он и не подумал.

Между тем, щедрая осень была на излете. И надо же было такому случиться, что именно в эту ночь заросли Асфорского леса присыпало первым снегом. И Нодаль, ступив из полутемной кущи наружу, сперва опять зажмурился, ослепленный стеною белого света. Но, постепенно приподнимая ресницы, он напомнил глазам их волшебную работу, от которой они совсем было отвыкли за время пребывания во мраке.

И долго же он так стоял – нагой, как дерево или скала, но живой, как тысяча гавардов – и медленно обводил взором знакомую и любимую с детства картину, и время от времени глядел на свою возлюбленную, все крепче пленяясь простым и прекрасным ее лицом. Он не замечал ни холода, ни наготы своей, ни того, что стоит по щиколотку в снегу.

И только когда мать-рарава приблизилась к нему, погладила сухою рукой его богатырскую спину и потянула за локоть, – он покорился и вошел обратно в полумрак родного дома.