Здесь он воображал себя ловким и мужественным, способным одним пронзительным взглядом исподлобья остановить какого-нибудь наглеца, посмевшего с усмешкой взглянуть на его долговязую фигуру в белом летнем плаще и не совсем ровную походку. Здесь ему мерещилось, будто в беседке сумрачного парка, под громадным платаном, в кроне которого сейчас галдели сойки, его ждёт девушка. Она тоже вся в белом – платье, шляпка, туфли; она протягивает к нему руки, а губы шепчут: «Ну, почему ты так долго не приходил?!» – «Служба», – ответит коротко, ведь не может же он посвящать её в мужские дела, связанные к тому же с некоторыми неприятностями.

Да и неприятности эти слишком обыденны, чтобы о них говорить. Ну, прогнали с работы. За рассеянность. Каждый день совершал он усыпляюще нудные прогулки от одной длинной девятиэтажки к другой с визгливо поющими колёсиками багажной сумки, набитой рекламными листовками. Вот и отвлёкся, разглядывая наползавшие с тёмно-зелёных гор облака, на-мечтал себе там, в лесной чащобе, сторожку из грубо отёсанных камней – одинокое своё жильё, а у дверей, на ступеньках, с плетёной корзинкой в руках, всё ту же девушку в белом. И, пребывая мыслями возле сторожки, он дважды развёз рекламу в один и тот же дом, плотно законопатив ею почтовые ящики.

Но ведь – оправдывал он себя – ободранные девятиэтажки неотличимы друг от друга, подъезды одинаковые, легко спутать, даже старый фильм про это снят; его очень любит мать Юрика, Лизавета, киоскёрша с Первой Виноградной улицы, плачет, когда его показывают по телевизору, вспоминая отдыхавшего здесь двадцать лет назад москвича, с которым у неё случился короткий, но пылкий роман. И ругает сына за рассеянность. Предупреждает: «Вот станешь таким как он, папенька твой, забывший про нас в своей Москве. Ведь ни адреса, ни телефона не оставил!»

Море сегодня на редкость спокойное, жаль – дождит, а то, хотя сезон на исходе, сейчас тут на прогулочных катерах катались бы с громкой музыкой счастливые курортники. Юрик наклонился, нашёл хорошо обточенную волной плоскую гальку, запустил по гладкой воде, считая, сколько раз подскочила, оставляя цепочку кругов. Пять! Вчера, когда он приходил в этот санаторий устраиваться на работу «хоть кем-нибудь» и ему отказали, кругов было семь. Ну, сейчас он сравняет счёт. Выбрал другой подходящий камешек. И – увидел девушку. Нет, скорее – женщину. Молодую. Под зонтиком. Она медленно приближалась, не глядя на него. Будто слепая. Остановилась рядом, вздохнула. Сказала тихо:

– Молодой человек, пойдёмте ко мне.

Юрик выронил поднятую гальку.

– Что вы сказали?

– Я сказала: пойдёмте ко мне.

– Куда?

– Вон в тот корпус. Ступеньки видите? Поднимайтесь за мной. На расстоянии.

Она пошла так же медленно к брошенному лежаку, стала подниматься по ступенькам – кеды, джинсы, оранжевая куртка, короткая стрижка, кажется, блондинка, он не успел рассмотреть, мешал пёстрый зонтик. И он, не понимая, что происходит (мало ли, может, случилось что-то, помощь какая нужна), пошёл следом, заворожённый её сдержанно неспешным шагом и низким, нервно вибрирующим голосом, продолжающим звучать в его ушах. На площадке, под козырьком, увитым диким виноградом, она с треском закрыла зонтик и оглянулась. Юрик подходил к ступенькам, и она, скрываясь за дверью, кивнула ему. Он ускорил шаг, у дверей, сквозь стекло, увидел в коридорном сумраке фикус в кадке и возле него оранжевое пятно. Вошёл.

Санаторий пребывал в послеобеденной дрёме, тишину нарушали лишь отдалённые звуки пианино и приглушённые голоса детей, звучавшие, судя по всему, на третьем этаже, в музыкальной комнате. Да ещё наверху, на ступеньках второго этажа, шаркала шваброй уборщица баба Глаша, Глафира Львовна, ревнительница чистоты, работающая в этом санатории матери и ребёнка тридцать, а может, даже сорок лет.

Оранжевую женщину Юрик увидел в конце коридора, у двери под номером три. Повернув в замке ключ, она снова ему кивнула. И – вошла. Он шагнул следом. В полутёмной прихожей женщина оказалась уже без куртки, в голубой блузке, блондинка всё-таки, но рассмотреть её он опять не успел. Она закинула ему на шею мягкие руки, прильнув грудью и бёдрами, что-то прошептала неразборчивое, дрожа всем телом, снимая с него лёгкий белый плащ и полосатую рубашку, ведя его в комнату – мелькнули на столе яркие обложки книжек-раскрасок, детские колготки на спинке стула. Выложив на стол мобильник, она отключила его, метнувшись к окну, задёрнула шторы. И так же резко, расстегнув на нём ремень, рывком опустила тугие джинсы. Подталкивая его к дивану, раздеваясь сама, она лихорадочно шептала:

– Нет-нет, не смотри на меня, зажмурься.

Он послушно зажмурился, услышав, как она шарит под подушкой. Нашла, наконец, хрустящую упаковку, надорвала её, приказав: «Надень!» Опыт близости у него был довольно скудным, партнёршами оказывались случайные девчонки, отколовшиеся с ним от загульных компаний, происходило это чаще всего в пляжных кабинках, наспех. И потому он волновался, руки его не слушались. Она сама занялась упаковкой, продолжая твердить: «Не смотри!» Он всё-таки смотрел сквозь прищур, видел, как она, оказавшись сверху и почувствовав его в себе, закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Но страсть рвалась из неё приглушёнными стонами, билась в её полноватом теле, словно пытаясь вырваться из телесного плена, обволакивала его горячим облаком, обжигая прикосновением напряжённых сосков, торопя, моля о завершении. И он, послушный её учащённому ритму, завершил, слегка задохнувшись, ошеломлённый её судорожными, медленными, нежно замирающими пульсациями и никогда ещё не испытанным чувством ослепительной опустошённости и бесплотного парения.

И ещё через минуту она так же быстро стала одевать его, подталкивать к двери, опять шепча что-то неразборчивое, отчётливо прозвучали слова «Спасибо» и вопрос «Сколько?» Он не понял, о чём она, увидел, как метнулась к сумке, был уже у дверей, когда почувствовал её руку в кармане плаща, а выйдя на ступеньки, спустившись мимо брошенного лежака на пустынный пляж с несмело моросящим дождём, обнаружил в кармане сотенную.

И тут же его ударила мысль: «Чаевые? Как гардеробщику?» Повернул обратно, поднялся на крыльцо, но услышав за дверью голоса – там, после музыкальных занятий, спускались дети с третьего этажа и орудовала шваброй, громко ворча, неугомонная баба Глаша, – решил: нет, не сейчас. Вечером, во время прогулки. Подойдёт. Вернёт деньги.

Он шёл через пляж к парку, сильнее обычного припадая на левую ногу, и снова словно бы видел её закушенную губу, слышал её стон, ощущая в себе смешение разных чувств – случайного подарка, нечаянного и радостного, подтверждающего в нём, двадцатилетнем шалопае, достойного внимания мужчину, и в то же время – жуткого оскорбления: «Как гардеробщику!» И ещё недоумевал: даже не спросила, как зовут, сама не назвалась. Значит, никаких больше встреч?

2

К вечеру распогодилось. Моросящий дождь ушёл в горы, упал на камни петлистых троп, растворился в сумрачных ельниках и скалистых расселинах. Небо посветлело. Туманная дымка над сонным морем истончилась, обозначив сизовато-чёткую, пугающе правильную линию горизонта, за которым, казалось, ничего нет – зияющая пустота, безжизненный холод. Юрик сидел в беседке, под платаном, высматривая среди гуляющих на пляже, у самой воды, оранжевую куртку. Таких курток оказалось две, одна, правда, чуть посветлее. Обе медленно передвигались вдоль морской кромки, отороченной пенистыми кружевами лёгкого, словно бы всё ещё дремлющего прибоя, в сопровождении двух подвижных детских фигурок, одетых в красно-синий и красно-жёлтый комбинезоны. Фигурки подбегали к воде, швыряли гальку, что-то громко кричали – их голоса долетали до беседки, мешаясь с криками чаек, исполнявших над гладкой морской поверхностью замысловатые акробатические танцы.

Наконец, Юрик решился. Вышел из беседки, спустился по асфальтовой тропе к пляжу и, расстегнув плащ (любил ходить так, чтобы его полы развевались), пошёл вдоль пенистой ленты к оранжевым курткам. Он прошёл мимо двух беснующихся у воды мальчишек, трёх-четырёх примерно лет, всмотрелся, задержав шаг, в лица их мам и вдруг, внутренне сжавшись, понял: определить, кто из них зазвал его сегодня к себе, не может.