– Девушку в кино сводить?! – проницательно сощурился Касьянкин, склонив набок наголо стриженную, со сверкающими залысинами голову. – Да наша суровая главбухша скорее под танк со связкой гранат бросится, но не нарушит установленный ею порядок. Вот возьми у меня, потом отдашь.

И он с демонстративным изяществом извлёк из внутреннего кармана кошелёк, а из него сторублёвую бумажку.

– А мобильник у тебя есть? Нет? Тебе без него нельзя.

Они вошли в тесную комнату, там стояли впритык три стола с включёнными компьютерами и без умолку разговаривали две девицы – их голоса звучали, не переставая («Как же они слышат друг друга?» – подивился Юрик). Там Касьянкин, выдвинув ящик незанятого стола, нашарил сотовый – старую модель «нокии».

– Это мой запасной. Вот здесь нажимаешь, выскакивает номер, жмёшь ещё и слышишь мой духоподъёмный голос. Понял?

Его смешливые щелки сдвинулись в сторону девушек, на минуту замолкших.

– Кстати, знакомься: наши невесты Валя и Галя, но учти – выбор здесь невозможен. Жениться надо сразу на обеих, потому что они и пяти минут не могут провести без разговоров друг с другом. Вот такие у тебя перспективы. Дерзай!

Половину этого дня – с прорезавшимся сквозь облачные разрывы солнцем и сырым, манящим к морю ветром – Юрик ездил по адресам, пересаживаясь с автобусов на маршрутки, шагая от одного перекрёстка к другому, путаясь в названиях улиц и переулков. И пока ходил и ездил, слышался ему в рокоте и гуле снующих по городу автомобилей вчерашний голос: «Молодой человек, пойдёмте ко мне!»

Он появился на пляже ближе к вечеру, когда ветер, растащив облака, унёс их за снежно-ледяную кромку гор, а море под распахнутым небом покрылось бегущими к берегу волнами, тёмно-синими до черноты, увенчанными белыми гребешками. Мамы с детьми бродили вдоль прибоя, отворачиваясь от ветра, покрикивая на непослушных чад, но те упрямо бежали за отползавшей волной, оставлявшей на мокрой гальке дрожащую пену, а в следующую секунду кидались обратно от новой волны, грозящей догнать и шлёпнуть их пористым гребешком.

Юрик поздоровался с двумя вчерашними мамами, всмотревшись в лицо Анны (её взгляд ускользнул от его вопрошающих глаз), обменялся улыбками с Татьяной, взглянувшей на него с приветливым любопытством, но заговорить не успел: вдоль берега, по цепочке детей и взрослых, пронеслись крики:

– Дельфины! Смотрите, вон-вон дельфины!

Они мелькали совсем близко, возле красновато-рыжих, прыгающих на волнах буйков. Сверкающие оливковые тела вылетали из воды, описывали дугу, врезаясь в воду. Дельфины шли цепочкой, друг за другом, легко и быстро, куда-то направляясь, гибкие, свободные, непонятые людьми обитатели синего простора и тёмных глубин, живущие в гармонии с миром своей стихии. Они словно бы приглашали присоединиться к их вольной жизни.

– А вот вы хотели бы быть дельфином?

Татьяна, мечтательно улыбаясь, смотрела на Юрика, и он тут же заметил, как дрогнули в усмешке тонкие губы Анны. Эта усмешка разозлила его. Отдать сейчас её деньги? Да ведь она наверняка разыграет сцену непонимания: что за деньги? Вы бредите, молодой человек, никаких денег я вам не давала.

– Почему бы и нет?! – Юрик вздохнул, посмотрев вслед дельфинам. – Я хорошо плаваю.

– А простое мужское дело вы можете сделать? – не отставала Татьяна, смешливо морща привздёрнутый нос. – Например, мне в номере полочку прибить, она у меня покосилась.

– Могу, – отозвался Юрик, мстительно взглянув в сторону Анны.

– Посмотришь за моим оболтусом? – кивнула ей Татьяна и, понизив голос, заговорщицки проинструктировала Юрика: – Не будем раздражать администрацию: я пойду вперёд, а вы за мной, не торопясь. Мой номер пятый, на первом этаже.

Вслед за Татьяной он медленно пересёк многолюдный пляж. Полы его плаща трепал ветер, и потому Юрик казался самому себе случайно залетевшей сюда нездешней птицей, раздумывающей: остаться здесь или лететь дальше? На него мало кто обращал внимание, гуляющая публика была поглощена созерцанием ожившего под ветром моря, высматривая удаляющихся дельфинов. Он миновал брошенный лежак, поднялся по знакомым ступенькам, открыл тяжёлую дверь. В коридоре никого кроме стоявшей у входа кадки с фикусом не было, только наверху, теперь, кажется, на третьем этаже, слышался скрипучий голос Глафиры Львовны, кем-то недовольной.

Юрик нашёл дверь в пятый номер, она была ожидающе приоткрыта. Вошёл, не стучась.

– Мастера вызывали?

– Давно ждём.

В сумраке зашторенной комнаты у разобранного дивана Татьяна, раздеваясь, бросала на спинку стула пёстрый джемперок, джинсовые брюки, лифчик, обнажая ладное тело, небольшую грудь, выпуклые ягодицы, шёпотом торопя мешкающего Юрика, бормочущего что-то о полке:

– Потом-потом, – шептала ему Татьяна, снимая с него плащ, расстёгивая рубашку и пояс на джинсах, подталкивая к дивану, нашаривая под подушкой хрустнувшую упаковку. – Времени у нас минут пять-десять, понимаешь?

Она, увлекая его, опрокинулась на диван, ахнула, ощутив его в себе, и глухо запричитала:

– Милый-милый, не торопись, вот так, ещё-ещё, да-да, о-о-о, где же ты раньше-то был, господи!..

И снова будто взорвало его ощущение ослепительной опустошённости, бесплотного парения, медленно и нежно замирающих пульсаций.

Он длил в себе это ощущение, его тянуло поговорить с Татьяной о чём-нибудь – о её шустром сынке, о её доме и работе, но уже через минуту она тем же энергичным шёпотом подгоняла его: одевайся, быстрей-быстрей, сейчас на ужин идти, детей кормить, с этим здесь строго. Он уже был в плаще, когда она, приговаривая: «Ты, оказывается, настоящий мужчина!» – сунула руку в его карман, шурша купюрой. Он успел поймать её кулачок с сотенной со словами: «Не надо». И вытащил из другого кармана другую сотенную:

– Отдай Анне. Только пусть не обижается. Я с вами – не за деньги.

Они выходили по одному – вначале Юрик, потом Татьяна. У выхода он наткнулся на бабу Глашу. На этот раз она, что-то ворча, протирала тряпкой мясистые листья фикуса, но, заметив незнакомца, застыла в позе навсегда оскорблённого человека: согбенная фигурка в синем халате, тощенькая шея, газовая косынка, под ней стальные пружинки седых буклей.

– У нас посторонним вход запрещён, – пронзительно пропела Глафира Львовна, – а тут ходят непонятно кто, вещи потом пропадают.

– Извините, – вырвалось почему-то у Юрика, открывавшего входную дверь.

– Извиняется ещё, нахал какой.

Увидев же идущую следом Татьяну, баба Глаша, казалось, совсем утратила дар речи, молча проводив её изумлённым взглядом.

А на пляже по-прежнему бушевала ребятня – бегала, вопила, швыряла галькой в набегавшие волны. От соседнего причала, врезавшегося в море бетонным острием, отходил катерок. Его качало и подбрасывало, но он, вспарывая носом клочковатые волны, упорно двигался в сторону тускнеющего заката. «Хорошо бы обеих вот так покатать», – подумал шагавший через пляж Юрик, тут же представив себя за рулём катера в капитанской фуражке, какие сейчас продают на набережной в сувенирных киосках, а Татьяну с Анной позади, у кормы, и, конечно же, в белых, трепетавших на ветру платьях. Правда, он не уверен был, что такие платья у них есть – курортницы, по его наблюдениям, почему-то предпочитают одеваться по-мужски, в выцветшие джинсы.

Он подходил к Анне, сторожившей мальчишек, копавшихся у её ног в гальке, и она, увидев его, спросила, длинно усмехаясь:

– Ну, как, прибили полочку?

4

И ещё три дня прошли в круговерти свалившихся на Юрика забот. Ранним утром он приезжал на городской рынок, где у него были давние знакомства, таскал ящики с фруктами и овощами, рассовывая по карманам полученные за труд мелкие купюры. Потом мотался в разные концы курортного мегаполиса по редакционным делам, а во второй половине дня – по поручениям двух своих подруг. Он покупал им оранжевую хурму, лопавшуюся от избытка плоти, сизовато-сиреневый инжир, жёлтую алычу и медовые груши, истекавшие липким соком. Забегал в аптеку за таблетками и каплями – мальчишки без конца простуживались, попутно покупая им новые книжки-раскраски, фломастеры, игрушки-пищалки. И по-прежнему в суете и спешке слышался ему в городском шуме, в плеске волн у причала, в сплетающихся криках чаек зовущий голос: «Пойдёмте ко мне, молодой человек!» Голос менял тембр – то его звала Анна, то Татьяна. И всякий раз во взбаламученной душе Юрика возникали ликующие звуки духового оркестра, празднуя победу над жалкими обстоятельствами его жизни, – ведь он теперь настоящий мужчина.