– Главная нестыковка: я в тот момент был в стадии перехода из одной фирмы в другую, но с операцией так спешили, что вы посоветовали мне представиться сотрудником той самой португальской фирмы, с которой контракт закончился. Ну, я устаревшей справкой и воспользовался. Справка оказалась в деле. А дело роет зануда-адвокат.

– И это всё? Да пусть роет, – Сёмин, облегчённо вздохнув, раздавил только что раскуренную сигарету во второй, стоявшей на журнальном столике, пепельнице и расположился в кресле поудобнее. – Отпечатки её пальцев всё равно никуда не денутся. А то, что ты в этой истории исполнял деликатную функцию, конечно же, понимают все, кто в этом процессе завязан. Наивных нет. К тому же общая обстановка тебе известна: народ ненавидит чиновников-взяточников, он нас поймёт. Да ещё, когда придёт время, прославит тех, кто с риском для жизни проникает в преступные структуры, помогая обезвреживать бандюг и коррупционеров. Что ещё?

– Если помните, ни одна наша аудиозапись, сколько я ни старался, следователям не пригодилась. Ничего компрометирующего в разговорах этой начальницы со мной и с её подругой Шмаковой не записалось.

– Постой, но я припоминаю, эта культурная начальница говорила тебе о каким-то материальных трудностях.

– Да, сказала, что скоро в Ялте кинофестиваль, съездить бы, да дорого.

– И этого тебе мало?

– Она говорила о поездке вдвоём.

– Вдвоём с тобой? Напомни, сколько ей лет?

– Сорок семь. Разведёнка. Детей нет.

– Понятно. Значит, она на тебя, молодого, глаз положила. И деньги меченые хапнула не колеблясь.

– Следователю она сказала, что подумала, будто я принёс их на нашу с ней поездку.

Поднялся Сёмин из кресла, покряхтывая, помассировал поясницу. Прошёл к столу. Его лицо, подсвеченное синим экраном монитора, приобрело землистый оттенок. Взглянув на Рябикина из-за груды папок, сказал устало:

– Взяточники следователю обычно врут. А ты, похоже, готов эту Сергиенкову пожалеть? Но кто пожалеет нас? Видел, какие строят чиновники под Москвой коттеджи с бассейнами на хапнутые денежки? Из-за таких кровососов государство становится неуправляемым. А на Сергиенкову, насколько помню, агентурная информация шла, мол, ничем не гнушается. У какого-то художника – за разрешение развернуть в коридорах префектуры выставку – картину взяла.

– Художник сам подарил, так она сказала. Я видел эту картину, «Васильки во ржи» называется.

– Ты что, у Сергиенковой дома был? – оживился Сёмин, улыбчиво всматриваясь в непроницаемое лицо собеседника. – Может, ещё и спал с ней?

– Да что вы, Андрей Владленович, – сдержанно вздохнул Рябикин, – не до того было, у меня ж тогда, я чувствовал, вся операция насмарку идёт. Помните, я докладывал, что после ресторана отвозил её домой, поднялся к ней на пятый этаж кофе выпить. И там, за кофе, Сергиенкова про кинофестиваль сказала, что гостевая поездка дорого стоит, а то бы меня с собой взяла. Только тут я понял, что она под этим предлогом деньги хочет взять. Она и следователя убеждала, что я ей принёс деньги, как она будто бы думала, на мою собственную с ней поездку.

– И на очной ставке тоже?

– Не было очной ставки. Я сказал следователю, что болен, и он её не провёл, сдал дело так. Суд дважды назначали, а у меня срочные командировки. Ну, будто бы срочные.

– Понимаю.

– Я судье звонил, думал, без меня проведут. Не провели, отложили. И теперь судья грозит принудительным приводом, если не приду.

– Ну, Пинкертон, ну, наворотил!.. – Сёмин снова вышел из-за стола, морщась, прошёл в угол кабинета к высокому двустворчатому сейфу, увенчанному такой же пирамидой папок, как и та, что высилась возле компьютера, повернул обратно. – Значит так: отмазать тебя от суда сейчас уже невозможно. Третий раз уезжать в срочную командировку нелепо, адвокат всем газетам раззвонит. Выход один: иди на суд и держись строго фабулы дела – тебе предложили дать денег, ты согласился, после чего Сергиенкова подписала договор об аренде. Так ведь? Так! А под каким предлогом она вымогала те деньги и спал ли ты с ней на самом деле или не спал – это подробности, не меняющие сути дела. Главное – отпечатки на купюрах есть? Есть! Ну, и гуляй, Маша, за колючкой, пока срок не кончится.

– Её Еленой зовут. Еленой Ивановной.

– Да хоть Евлампией Илиодоровной, это уже неважно. Будешь на суде говорить – в подробности не впадай. На неудобные вопросы ответ один – «Не помню». И ещё: купи железнодорожный билет на вечер понедельника, ну, скажем, в Новороссийск, предъяви судье, заранее предупредив о вынужденном отъезде в командировку, чтоб тебя долго не мытарили. Отстреляешься, и на вокзал – сдавать билет. Всё понял? Деньги я тебе дам.

– У меня есть.

– Ничего, эти тоже не помешают.

Сёмин снова пересёк кабинет, громыхнул верхней дверцей сейфа и, покопавшись в нём, протянул Олегу конверт.

– Отчитаешься как за представительские. Да, ещё хотел спросить: ты всё там же, на Тимирязевской, в однокомнатной живёшь?

– Всё там же.

– Нехорошо. Пора обосноваться посолиднее. Женой не обзавёлся? Совсем плохо. Семейному в нашем деле легче.

Рябикин терпеливо кивал, потому что знал: у многодетного Сёмина (трое детей, и все мальчики!) это была любимая тема.

– Обещаю тебе выбить просторное жильё, поближе к центру, это сейчас не проблема – столько одиноких стариков каждый день мрёт, – но с условием: если женишься. И совсем было бы хорошо, чтоб супруга к моменту оформления оказалась на сносях. Согласись, пора и тебе поправлять нашу демографическую ситуацию, так ведь?!

Напутственно похлопывая Олега по спине, Сёмин проводил его мимо стола дежурного к вешалке, подождал, пока тот оденется, и, крепко встряхнув руку, сказал: «Ну, будь здоров! Звони!»

Выходя, Рябикин столкнулся в коридорном сумраке с женщиной в шляпке, давившей на кнопку вызова. У её ног что-то мельтешило, и Олег резко дёрнулся: ему показалось – вот ещё один пёс, норовящий вцепиться в ногу. Но откуда здесь пёс? Нет, конечно, это была болтавшаяся ниже женских колен модная сумка на длинном ремне.

– ЗдРаа-вствуйте! Проходи-и-те! – услышал он за спиной странно изменившийся, почти поющий голос вдруг повеселевшего Андрея Владленовича, не успевшего уйти в кабинет, и подумал: а не разбавляет ли его суровый наставник будни своей семейной жизни интрижками с такими вот экстравагантными агентессами?

4

И снова, как бывало в детстве, а потом повторялось в разные годы множество раз, он представил себе: по такому же длинному коридору шла его мать к двери, за которой ждал следователь, ведущий дело о то ли невольной, то ли умышленной её растрате в магазине, где она работала старшим кассиром; щёлкал за ней дверной замок, гас свет, и торопливые жадные руки раздевали её на казённом продавленном диване. Он, Олег, ненавидел этот мучительно возрождавшийся в его воображении потёртый казённый диван, на котором был зачат в благодарность за «спущенное на тормозах» и, в конце концов, закрытое уголовное дело.

Узнал же он об этом на Маросейке, в коммуналке на двенадцать семей, не только потому, что там все про всё знали. Сказала сестра (не сказала, а выкрикнула!), когда мать хлестала её полотенцем за ночную гулянку неизвестно с кем. «Зато ты известно с кем Олежку нагуляла! – кричала, захлёбываясь мстительными слезами, шестнадцатилетняя Катька. – Хоть бы алименты у его отца отсудила, он сейчас прокурором работает!..»

В холле одиннадцатого этажа, ожидая лифт, Олег простоял несколько томительных минут, потом спускался вниз, стиснутый толпой, вынесшей его на улицу, шёл по переходу к метро, ощущая головокружительный провал под ногами и бессильную злобу от невозможности что-либо изменить. Он сейчас ненавидел всех идущих рядом, ведь у них не было детдомовского детства, матери не стыдились смотреть на них, как стыдилась его мать всякий раз, вспоминая свой позор, подробно обсуждавшийся в их раздираемой спорадическими ссорами коммуналке.

Больше всего Олега мучила подробность: мать, вернувшись на Маросейку из роддома, сказала соседям, что ребёнок родился мёртвым. И пять лет жила в этой лжи, зная, что её мальчик жив, спит на казённой кровати, гуляет в казённом дворе, ест казённую еду и, как все детдомовцы, мечтает о том, чтобы у него нашлась мать. И ещё четыре года колебалась, брать или не брать сына домой. Приходила к ограде, стояла, вцепившись в холодные прутья, высматривая в толпе гуляющих мальчишек своего. Иногда, окликая, заговаривала.