– Хватит! Ну, хватит же! Что за шутки!

Ах, так? Она думает, что он шутит? Не-ет, шутки кончились. У него теперь всё всерьёз! Прыгнул, прижав рукой её ногу к полу. Вцепился зубами в щиколотку, в то самое место, куда его самого вожак куснул. Потому что теперь он, Олег, вожак – одинокий вожак несуществующей стаи.

Закричала Аля. Больно? Не-ет, это ему в его прошлой жизни было больно. И та боль, наконец, кончилась. Освободился от неё, сбросил её гнетущую тяжесть. Теперь ему легко и просто гоняться за Алей по комнате на четвереньках, с лаем и визгом, опрокидывать журнальный столик, разбрасывать по полу газеты и книжки.

Ну, зачем так кричать? Нет, не надо на диван, я ведь тоже туда прыгну. И снова укушу. Куда же ты? Зачем в коридор? И ключи вырвала из замочной скважины. Захлопнула с той стороны. Заперла.

А, вот оно что! Это ловушка. Неспроста она так пристально смотрела на него. Заранее всё продумала. Хочет загнать его в прошлую жизнь? Не выйдет!

Колотил в дверь кулаком, кричал:

– Открой немедленно!

Слышал там, на лестничной площадке, топот ног, голоса людей. Вот её голос. Что-то кричит кому-то. Куда-то звонит? Хочет сдать его? Он так и знал, что она его сдаст. Она давно это задумала. Значит, надо её обмануть, выйти отсюда хитростью.

– Аля, открой! Я пошутил! Выпусти меня, Аля!

Не выпускает.

Ах, так? Ну, и я так. Стулом в дверь. В коридорное трюмо. В кухонный посудный шкаф. Какой замечательный звон! Как его сладко слышать! Такое чувство радости он ещё не испытывал. Вот она, свобода! Хочется петь: «Эй, вы там, наверху!..» Хочется рычать и кричать на весь дом, на всю улицу, на весь соседний парк, где сидит загнанная им в кусты трусливая собачья стая.

Звук подъехавшей машины за окном. Топот ног в подъезде. Кто-то сопит за дверью. Вот скрежетнул в скважине ключ. А-а, выпускаете? Холодом пахнуло в лицо. Какие-то люди – толпой. Валят его на пол, заламывая руки. Вяжут ноги. Кто они? Откуда? Оперативники? Сёмин прислал? Значит, Аля и Сёмин заодно? Сговорились? Предали его?! Кутают во что-то, кладут на носилки.

Мелькает рядом знакомое лицо. Да это же Аля!

– Не сдавай меня, Аля! Я пошутил!

– Ты заболел, – слышит он. – Тебя вылечат!.. Я люблю тебя… Я к тебе приду…

Привязывают. Выносят. На лестничной площадке – толпа. Несут по ступенькам – вниз. Сдаёт его Аля. А может, не Аля? Ну да, конечно, это Елена Ивановна – в ворсистом халатике Али! Лицо другое, а взгляд её. Такой же, как там, в суде, из клетки. Нет, это не Елена Ивановна, нет! Это его мать у ограды детского дома смотрит на него пристально. Это она сейчас снова сдаёт его, чтобы потом мучиться.

Вышли из подъезда – к распахнутым дверцам автомобиля. Топчутся. Чем-то гремят. Холодно. А-а, вон в чём дело – жёлтый круг луны за путаницей голых веток вынырнул из облачной мути, обжёг лицо. Будто лизнул. Здравствуй, лунный пёс! Здравствуй, брат! Я теперь с тобой навсегда. Будем вместе бороздить небо. А эти людишки останутся внизу. Они не понимают, что я стал свободным. Мне смешно видеть, как они все возле меня топчутся. Очень смешно. Смех просто разрывает меня. Эй, вы там, вы слышите, как я смеюсь?

Захлопнулись дверцы. Автомобиль вздрогнул, глухо зарокотал и тронулся. Чья-то рука придерживала носилки. Чей-то голос твердил Олегу:

– Ну, хватит, приятель, пошумел, и будет! Кончай, а!

Но не мог он остановиться. Приступы смеха накатывали на него один за другим. Ведь он уже был там, в облачных разрывах, с братом своим, лунным псом, пересекал небо великолепными, замечательно длинными прыжками.

И был счастлив.

Часть 3 Иная форма бытия (Из деревенского дневника)

…И паутинная игра

Теней и бликов у осоки.

В ветвях – замедленные соки,

В листве – томление земли.

…Он теперь знал: здесь, на этой земле, у этой реки он и его сын останутся навсегда, что бы ни случилось.

Свободный брак

Наверное, только здесь, спускаясь с ведром в овраг за ключевой водой, можно наткнуться на любопытного зайца, который в пяти шагах, встав на задние лапы из слегка пожухшей травы, будет безбоязненно рассматривать пришельца, посмевшего нарушить его уединение.

Только здесь можно увидеть вечером идущих цепочкой по берегу Клязьмы рыбаков – по пояс в волокнистом, молочно-белом тумане, напоминающих сказочных витязей, явившихся из речных глубин по молчаливому призыву первой звезды, загадочно мерцающей над лесом в сиреневом небе.

И только здесь, всего лишь в ста шестидесяти километрах от Москвы, если свернуть у Лакинска с шестиполосной трассы на ухабисто-петлистую шоссейку, соединяющую разбросанные вдоль Клязьмы деревеньки, да ещё пожить в одной из них несколько лет, можно, разговорившись на автобусной остановке с незнакомым, мягко окающим человеком, узнать о нём за несколько минут всё. Или – почти всё.

Жизнь обитателей нашей деревни так же простодушно открыта. Её подробности сами собой возникают в разговорах возле автолавки, выкликающей всех на улицу басисто-квакающим сигналом. Первыми сбегаются к ней бодрые старушки с дерматиновыми кошёлками времён Никиты Хрущёва и клюками, изношенными до коричнево-золотистого блеска.

Старушкам под девяносто или около того, они без конца жалуются на здоровье, но, как утверждает деревенская молва, строго ведут домашнее хозяйство и даже время от времени берут косу в жилистые руки, чтоб положить на задворке прущую дуром (по пояс и выше!) траву.

За ними к распахнутым дверцам продуктовой «газели» стекаются «молодые бабушки» (старшее поколение их кличет «девчонками»), пестующие городских внуков-школьников, всё лето гоняющих по улице с оглушительным трезвоном на новеньких велосипедах.

Последними приходят помятые «после вчерашнего» сумрачные мужички, норовящие без очереди взять пивка. Сердобольные бабоньки их пропускают. Жалеют.

Вот в этой-то толпе и появился несколько лет назад некто коренасто-смуглый, по пояс голый. И – в шортах. Лет двадцати пяти. Вежливо поздоровался. Терпеливо ждал своей очереди. Скуластое лицо спокойно, даже – подчёркнуто спокойно, словно бы он заранее всех оповещал о своей независимости ото всех, стоящих рядом, а также о равнодушии к теме общего разговора, который вился вокруг аномально жаркой погоды. Только время от времени возникала на его лице таинственная усмешка, тут же, впрочем, исчезавшая.

Когда же он, отоварившись, ушёл, в неразошедшейся толпе медленным водоворотом пошло по кругу обсуждение новости: у Жуйковых в доме появился примак. Узбек по национальности. Имя странное, сразу не выговоришь – Тынистан. То ли беженец, то ли просто мигрант. Но это полбеды. Беда же в том, что Надька Жуйкова, ездившая в Лакинск к подругам и завязавшая роман с ним, работавшим на стройке, уже от него беременна. Но и это ещё не всё. Главное в том, что у него нет паспорта – ни узбекского, ни русского. То есть в любой момент он может бросить Надьку с дитём – как востребовать с него алименты? Ни печати в паспорте, ни самого паспорта!

Мнения на этот счёт были разные.

– Не бросит, она девка видная.

– Другие видные вон гуртом ходют, соблазнится и бросит Надьку.

– Не бросит, потому как Надька для него якорь. Ему здесь, в России, зацепиться нужно, там у них, видно, совсем невмоготу.

– Он зацепится и будет на её шее висеть! Кто его без паспорта на стоющую работу возьмёт? И участковый по милициям затаскает.

– Дак вдруг ещё и лентяем окажется, что с ним делать-то? Будет на диване валяться, пузо чесать.А через пять месяцев Надька родила.

Всякий раз, приезжая в деревню, я видел в окно террасы снующую по улице фигуру Тынистана. В неизменных шортах. Даже – в осенние холода. Вначале – с вёдрами. Потом с большим бидоном из-под молока, в котором возил на тачке воду из Михайлова колодца. Не близкий край – от избы Котковых нужно пройти шесть домов и свернуть в переулок. Там, по общему мнению, лучшая вода в деревне, если, конечно, не считать ключика в овраге, куда с вёдрами (и тем более – с бидоном) не набегаешься. А бегать приходится, малый в доме, на одно мытьё сколько воды уходит.