Вот идет брат Пайо Энрикес де Ривера (Пайо Эйрмкес де Ривера – основатель первой типографии в г. Гватемале). Под сутаной у него – свет. Быстро темнеет. Брат Пайо стучится в низенькую дверь и вносит в дом печатный станок.

Голоса пробуждают меня; я-у цели. Гватемала-де-ла-Асунсь-он, третий испанский город! Я вижу наяву белые домики, похожие отсюда, с горы, на рождественский вертеп. Я горжусь, что стены города – как люди, монахи и воины в одежде столетий, и печалюсь, что закрыты балконы, и чувствую себя совсем маленьким у древних, как деды, порогов. Я вижу наяву мальчишек, носящихся по улицам, и слышу девочек, играющих в прятки:

– … три, четыре, пять!..

– Иду искать!

Мой город! Мой город, повторяю я, чтобы поверить. Его блаженная равнина. Грива его лесов. Горы, свившие вокруг него крендель святого Власия. Его озера. Пасти и спины его сорока вулканов. Его покровитель, Иаков. Мой дом и другие дома. Площадь и храм. Мост. Усадьбы, дома на перепутьях. Травы по обочинам извилистых, засыпанных песком улиц. Река, уносящая вдаль стоны плакучей ивы. Высокие цветы исоте. Мое селенье, мой город!

Двое блаженных, горбун и горбунья, Хосе и Агустина, которых зовут в селенье доном Чепе и ниньей Тиной, считают мои годы на зернах маиса, по одному, слева направо, как считали столетья их предки по точкам на камнях (Имеется в виду одна из разновидностей смета, бывших в ходу у древних). Печально считать годы. Им жаль, что я немолод.

– Меня зачаровал чипилин, – говорит Агустина, – и я теперь не знаю ни дней, ни лет. Чипилин – это сонное дерево, оно останавливает время, и ты становишься таким самым, как наши старые жрецы.

– А я,- говорит Хосе,-слышал вещую птицу в полнолуние, и от ее медовых трелей стал я красивым и прозрачным. Солнце меня не тронуло, и дни пощадили. Я хочу жить всю жизнь, и вот стал прозрачным, заколдовала меня птица.

– Правда, – сказал наконец и я. – Как-то апрельским утром я ушел поохотиться на голубей и оленей, а вам тогда было лет по сто, и были вы такие самые. Вы – бессмертны. Вы – вечная душа камней и вечная земля нивы. Я вышел рано, солнце только вставало над путниками на дорогах. Мед и влага рассвета. Белое дыханье стад. Пенье птицы сенсонтль на благоуханном дереве. Вот-вот расцветет вербена.

Я вступил в лес и пошел меж деревьев, как в процессии патриархов. Сквозь листья золотом и цветным стеклом светилось небо. Алые птицы казались языками пламени вдень сошествия святого духа, в день пятидесятницы. Я шел и видел небо. Я был тогда незрелым, недобрым и грубым, звался Золотой Шкурой, и дом мой был открыт для старых охотников. Комнаты его, обрети они голос, рассказали бы немало историй. Всюду висели шкуры, рога и ружья, а в зале – картины в темных рамах, изображающие белокурых охотников и затравленных гончими оленей. В детстве мне казалось, что эти олени похожи на святого Себастьяна.

В глубине чащи лес перепутывает тропы. Деревья, словно мухи, попадают в паутину кустарника. Легкие зайцы эха скачут, мелькают, мчатся на каждом шагу. В ласковой лесной полумгле воркуют голуби, воют койоты, бежит тапир, крадется ягуар, летает коршун, ступает человек – это я, и все эти звуки отдаются эхом, словно снова идут по чаше, от моря бродячие племена. Здесь начали они петь. Здесь начали жить, открыто и просто. Дожидаясь луны, они плясали по земле в солнце и ветре, под перестук слез. Здесь, под деревьями аноны. Здесь, по цветам капули…

Плясали и пели:

"Привет вам, творцы и создатели! Вы видите нас, вы слышите. Не покидайте нас, не оставляйте, на земле и на небе, Духи Неба и Земли. Дайте нам детей, дайте нам потомков, пока не иссякли дни, пока не иссякло солнце. Пусть родятся дети! Пусть восходит солнце! Пусть умножатся тропы и дороги, зеленые тропы, ваш подарок. Пусть мирно будет всякое племя! Пусть будет оно хорошим, очень хорошим, и все живут хорошо, по вашей воле! О, Великий Учитель, След Молнии, Блеск Зарницы, След Мудрости, Блеск Ученья, Великий Ястреб, и вы, Чародеи, Владыки, Владельцы Неба, Праотцы, Родители Тайны, Старая Матерь Тайн, Прабабка Дня. Прабабка Рассвета! Пусть станет ребенком семя, пусть встанет солнце!"

Плясали и пели:

"Привет вам, Радости Дня, Духи Земли и Неба, Зеленых Листьев и Желтого Маиса, дающие нам детей! Оберните к нам лица, дайте зелень, дайте желтое, дайте жизнь, пусть родятся мои дети, мои потомки! Пусть выйдут из семени, пусть родятся, и они вам помогут, вас прокормят, призовут вас в пути, в дороге, наречном берегу, в долине, под деревьями, в камышах! Дайте им детей, оградите от бед и горя! Пусть ложь не преследует их и не обгоняет! Охраните их от ран, от ожогов и ударов! Пусть не падают на дороге ни плашмя, ни навзничь! Дайте им зеленые тропы, зеленые дороги! Не причиняйте им, всемогущие, ни беды, ни горя! Пусть живут хорошо ваши кормильцы перед вашим лицом, вашими ртами, о, Духи Неба и Земли, о, Скрытая Сила, о, Изрыгающий Дождь, Вулкан, на земле и на небе, в четырех концах света, пока встает солнце, пока живет племя, боги!"

Плясали и пели.

Темнеет сразу, среди стволов алеют струйки крови, нежный багрянец светится в глазах лягушек, и лес становится сплошным и мягким, как тесто или мясо без костей, и шелестят наверху листья, пахнущие стираксом' и лимоном.

Стиракс – тропическое растение, дающее благоуханную смолу.

Вечер бредит. На деревьях поют волчьи сердца, и боги насилуют девственниц в каждом растении. Ветер лижет крапину, пляшут листья. Нет ни звезд, ни неба, ни троп. Под любовным кровом миндальных деревьев земля пахнет женщиной.

Вечер бредит. Шум сменяется молчаньем, океан – пустыней. Чувства смеются надо мной во тьме леса: я слышу крики погонщиков, колокола, маримбу', топот коней по камню мостовой; вижу спет, искры вулкановых кузниц, молнии, звезды, пламя: чувствую, что привязан, как злой разбойник, к железному кресту; обоняю домашний запах пыли, кастрюль и тряпок. Шум сменяется молчаньем, океан – пустыней. Вечер бредит. Все исчезло во тьме.

Все исчезло…

Схватив за руку самого себя, я пляшу и пою протяжно: "А-э-и-о-у! А-э-и-о-у!" – сверчки мне монотонно подпевают. А-э-и-о-у! Легче! А-э-и-о-у! Легче! Все исчезло! Исчез и я, пляшущий на одной ноге. А-э-и-о-у! Легче! У-о-и-э-а! Легче! Кри-кри! Легче, сверчок! Тяни меня за руку, рука, рви пополам – а-э-и-о-у! – а я танцую – у-о-и-э-а! – а я пляшу! Рви пополам! А-э-о-у! Кри-кри…

Горбун и горбунья слушают молча, как гипсовые святые в церковных нишах. – Плясал я, как сумасшедший, и попал на черную тропку", и тень мне сказала: "Я – тропа-царица, и кто по мне пойдет, станет царем". И я увидел, что сзади – зеленая тропка, справа – красная, слева – белая, четыре тропы скрестились у Шибальбы – у места, где все исчезает.

Я не мог пойти по ним без компаса и, посовещавшись с сердцем, остался ждать зари, плача от усталости.

Причудливые тени вставал и из тьмы – челюсти, глаза, руки. Бесчисленные поколенья содрали с себя кожу, чтоб населить лес. Я оказался в лесу живых деревьев: камни видели, листья говорили, вода смеялась, и двигались сами собой солнце, луна, звезды, земля и небо. Дороги свились в клубок, и в светлой дали лес был печальным и таинственным, как рука, снимающая перчатку. Кора лишайника покрывала толстые стволы сейб. Высокие дубы подносили орхидеи тучам, которые еще недавно, в сумерках, кроваво изнасиловало солнце. Папоротники притворялись, что осыпают изумрудами круглую шею пальм. Сосны были когда-то ресницами восторженных женщин.

" Маримба – народный музыкальный инструмент, нечто вроде ксилофона с подвешенными под каждый тон резонаторами из выдолбленной тыквы или деревянными ящичками. Размеры маримбы очень различны: от небольших до величины концертного рояля.

Черная тропка – одна из четырех символических дорог, пересекающихся, согласно мифологии киче. у пределов страны мертвых. Шибальбы. Черная дорога -дорога царей, ведущая в Шпбальбу.