Сквозь тьму и мрак возвращались победившие зверя женщины, и в рыжем свете костров, зажженных в честь победы, сверкали золотом головы пум и шкуры ягуаров.

В те времена женщины взяли власть. Мужчины лепили игрушки, прибирали в доме, тихо стряпали диковинные кушанья, обильно их приправляя, и стирали белье; а были и такие, кто пел и пил вино, чтоб из воздуха встали теплые сады блаженства, и гадал у пенистых вод, и чесал отдыхающим воительницам грудь, живот и пятки.

Медленно копились дни, и сотрясались камни, изъеденные оспой надписей, как изъедает слюна зимы доску, хранящую летопись раскрашенных людей; и вот люди забыли, что они – пустое порожденье досужих богов, и сочли себя богами.

Боги встретили зарю, сидя на корточках, а жители нового города увидели их раскрашенное тело и, оставив свои мысли в зеркале реки, расписали себе лица, расцветили радугой перьев, желтых, красных, зеленых – всех тех цветов, какие нужно смешать, чтобы получилась белая слюна Гуакамайо.

В городе были теперь настоящие стены, и храмы, и дома – из земли и муравьиных мечтаний, но река стала их лизать и лизала, пока не осталось следа от весомой жизни их амбаров, башен, пирамид, переулков и отливающих солнцем площадей.

Сколько языков реки лизало город, пока он не размяк, как сон, и не растворился в воде, подобно городам отраженья? Это был город Гуакамайо, Великой Зеркальной Слюнки.

Оелень наступала незаметно. Горячо шуршали бобы и тыквенные плети, ползли растенья по земле, тесня вереницы золотых букашек, черных муравьев и кузнечиков с радужными крыльями. Зелень наступала. Задыхаясь в ее плотной массе, звери прыгали с ветки на ветку, но не было просвета в зеленой, горячей, клейкой тьме. Лили дожди, словно и небо заполонили кущи вод. Дожди оглушали насмерть всех, кто еще жил, а брюхатые тучи спали на вершинах сейб, как спят на земле тени.

Море пухло от рыб. Дождь светил им в глаза. Вся кие твари были там – с горячей бородой и с холодной, и расцвеченные кругами вращавшимися, как узоры лихорадки, и недвижные, как пятна крови на глубоководных хрящах. Всякие твари. Медузы и инфузории бились за жизнь ресничками. Растенья давили на мокрую землю дна, опускались во тьму нежного ила, в холодное дыханье наполовину окаменевших молочно-белых чудищ; голова их-древесный уголь, а усики щупальцев сочат жидкую пыльцу.

Почти забылись преданья о древних городах. Зелень покрыла развалины, и под листьями глухо звенела пустота, словно прогнивший ствол, словно овраг или топь, словно скопище живых, тихо бормотавших клубней, которые захотели оборвать волшебную связь с богами и окутали их древними лианами, как зелень окутала землю, одежда – женщину. Так люди оторвались от богов, а женщина – от земли.

Желтый занавес цвета зари, волшебного утреннего цвета. Желтый Кукулькан – - и голова, и руки, и волосы, и ходули, и обувь, и одежда, и маска, и перья, и браслеты-у желтого занавеса цвета зари. Перед ним Гуакамайо- разноцветная птица с человека величиной. Кукулькан очень высокий, потому что стоит на ходулях.

Кукулькан. Я – как солнце!

Гуакамайо. Квак?

Кукулькан. Я – как солнце! Гуакамайо. Кваку-квак, квак?

Кукулькан. Я – как солнце! Гуакамайо. Квак, квак, кваку-квак, квак?

Кукулькан. Я-как солнце!

Гуакамайо. Ты- солнце, аку-квак. Твой круглый дворец, обитель солнца, владеет землей, и небом, и морем, и садами, и поутру, и днем, и ночью. (Медленно, торжественно.) Утром, днем, ночью…

Кукулькан. Я – как солнце!

Гуакамайо. Аку-квак. ты – солнце, и твой дворец трехцветен – он желтый, как зори, красный, как полдень, и черный, как ночь.

Кукулькан. Я – как солнце!

Гуакамайо. Ты – солнце, аку-квак, ты – солнце! Как солнце, не в силах вернуться, летишь ты от утра к полудню, от полудня – к ночи, снова к утру…

Кукулькан. Я – как солнце!

Гуакамайо…. от утра к ночи, от ночи к утру, и к ночи, и к утру, и к ночи, и к утру… (Порхает все быстрее, все легче, и детская его резвость не вяжется с тяжелым телом.) От утра к ночи, от ночи к утру, и к ночи, и к утру, и к ночи…

Кукулькан. Я – как солнце! Я выхожу, словно сутки, в желтом платье, когда заря еще жаждет, и, не считая золотых вшей в моей влажной, пламенной гриве, ласкаю блестящие, словно тростник, когти попугаев, белые перья цапель и клюв птицы Гуакамайо, мерцающий лунным светом…

Гуакамайо (он тихо, бессмысленно бормотал "и к утру, и к ночи", но, услышав свое имя, заволновался). Квак, квак, квак, квак!

Кукулькан. … и еще я ласкаю в своем саду, где цветут вулканы, огненный зоб птицы чорча, рассыпающей налету золотой дождь, от которого чихает изумрудами носатый пожиратель желтых нанес'…

Гуакамайо (гордо чистит клюв о крыло). Квак, квак, квак, квак, квак, квак, квак!

Кукулькан. Рано утром, когда земля как закрытая почка и воды еще не утихли, я, желтый, словно заря, умываюсь в светлых озерах. Словно зеленые жабы в синих складках, озера трепещут у яшмы прибрежных скал, и в дыханье воды и камня лучи мои дробятся, сверкающими осами летят к ульям, и я лечу дальше, не замочив одежды в озере, не опалив ее в улье, и в мое желтое тело впиваются, ласково и жадно, острые зубы маиса…

Гуакамайо (нетерпеливо и шумно бьет крыльями, мечется, пытается прикрыть перьями уши, чтобы Кукулькан понял, как ему надоело слушать одно и то же). Квак, квак!

Кукулькан. Початки и мыши щекочут мое отраженье, они хотят его съесть, насытиться его блеском. Они, как все и вся на свете, живут только мною. У них кровь – внутри, у меня – снаружи. Мое сверканье – моя кровь, а отраженье мое светится, как светлячок…

Гуакамайо…. и к ночи, и к утру, и от утра к полудню, и к ночи, и к утру…

Кукулькан. Из садов я лечу во дворец, мимо диких зверей, окунающих когти в желтизну рассвета, чтобы увидеть сумрак, и мимо людей, тихо слагающих песни о любви и о битве, и ткущих перья, прядущих нити, считающих тучи, гадающих о судьбе по красным зернам и предающихся досугу, словно женщины, мимо певцов, живописцев, гадальщиков, ювелиров…

Гуакамайо (трясет правой лапой, будто кидает красные гадальные бобы). Что ж, погадаю… (Скачет, словно его поразило то, о чем бобы говорят.) Жребий, жребий! (Качает головой, играет бобами и передразнивает предсказателей.)

Кукулькан. В утренних моих чертогах, под балдахином из летящих птиц, на троне из самого чистого в мире золота, я занимаюсь делами. Казначеи, садовники, ключники сообщают мне о моем

Нансе – любимая пиша Вукуб-Какшла и, следовательно. Гуакамайо. царстве: стелют ли постель облака, сменяют ли старые гнезда не гниет ли маис в амбарах…

Гуакамайо (гневно бьет крыльями). Та-та-та-та-та…

Кукулькан. Обернувшись ягуаром, я играю до полудня в мяч или состязаюсь с воинами и стрельбе из лука и из пращи. Но приходит полдень – глаза у людей слепнут от пота,-и. переждав тот миг, когда взгляд белого колибри встретится со взглядом золотой стоножки, я снимаю желтые одежды и облачаюсь и красное. Я унизываю руки рубинами и крашу уста кровавым соком хищных цветов. Под воркованье голубок, присевшихуводы, под сенью сосен я сплю, не закрывая глаз, в гамаке из дырчатых туч, смазав голову мякотью питайи (растение из семейства кактусов со съедобными плодами фиолетово-красного цвета) и протянув когтистые руки к огненным жерлам гор…

Гуакамайо. Тьмы воинов, Кукулькан, попадают каждый день в твои капканы! Тьмы воинов красят кровью закат под вечерней звездою.

Кукулькан. Я-как солнце! Как солнце! Как солнце!

Одним прыжком влетает Чинчибирин. Он очень легок. Он- пламя, несомое ветром. Весь в желтом, как Кукулькан, без маски, он держится подальше и от желтого занавеса, и от пестрого Гуакамайо.