Бородатая черепаха (держит Бабку). Бабушка, не слушай ты его, он не любит женщин! Яи зажгла розу в гриве солнца – вот и все!

Белый Барабанщик весело бьет в барабан. Колибри пляшут, кружатся и поют.

Желтый занавес цвета зари, волшебного желтого цвета. Появляется Чин-чибирин в желтой одежде и желтой маске, с желтым луком и желтой стрелой. Он скачет и кричит.

Чинчибирин. Яи! Яи! Яи!

Гуакамайо (его не видно). Квак-квак-квак-квак! Ха-ха-ха-ха! Квак-квак-квак-квак! Ха-ха-ха-ха!

Чинчибирин (ищет Яи). Желтый Цветок! Яи! Яи! Яи! Желтый Цветок! Я и!

Гуакамайо (его не видно). Квак-квак-квак-квак! Ха-ха-ха-ха!

Квак-квак-квак-квак! Ха-ха-ха-ха! .

Красный занавес цвета заката, волшебного цвета заката. Появляется Чинчибирин в желтой одежде и желтой маске, с желтым луком и желтой стрелой. Он скачет легко, как пламя, почти не касаясь земли.

Чинчибирин (кричит). Яи! Яи! Яи!

Гуакамайо (его не видно). Квак! Квак! Квак! Квак! Ха-ха-ха-ха! Квак-квак-квак-квак! Ха-ха-ха-ха!

Чинчибирин (ищет Яи). Желтый Цветок! Яи! Яи! Яи! Желтый Цветок! Я и!

Гуакамайо (его не видно). Квак-квак-квак-квак! Ха-ха-ха-ха! Квак-квак-квак-квак! Ха-ха-ха-ха!

Яи. Это была вода, ха-ха-ха!.

Гуакамайо. Смотрю – а я весь мокрый…

Яи. Прости, я знаю только то, что видела: костер, пожар, пламя… желтое пламя, красное… и синее, а посредине ты, как будто над вулканом…

Гуакамайо (помолчал; потом, печально). Вот схвачу насморк, кто меня вылечит?

Яи. Ха-ха-ха! Я и вылечу, когда гусеница из ноздри полезет!

Гуакамайо. Аку-квак хочет украсить свой наряд крыльями мотыльков. У нас, у Гуакамайо, из ноздрей лезут волшебные гусеницы, которые позже превращаются к бабочек.

Яи. И слепящие светлячки родятся из ваших ноздрей.

Гуакамайо. Да, они тоже. А зеркала твоих ладоней не клейкая слизь светлячка, но дыханье пламени. Они помогут спасти твой мир, твой сон, твой луг, твой пот и трепет.

Яи долго смотрит на спои руки. С Гуакамайо течет вода. Сзади выползают Черепахи.

Бородатая черепаха. Шипы и страх ждут того, кто предался року! Израненный, сонный, слабый, он слушает сквозь губку плача чириканье птиц, упившихся черной бездной, которых прозвали птицами соленых слез.

Яи. Куда же, куда я дену ладони? Они горят, как обожженные! Я смотрюсь в эту. смотрюсь в эту, и здесь я, и здесь, и здесь – и здесь. Вижу себя, и становится легче, а не вижу – больно, печет!

Бахромчатая черепаха. Беда и праща ждут того, кто предался року! Я – мать, я – и отец, у меня увели ребенка! Я дала увести себя из дому, со своей земли! Крокодил, речное дерево, вцепился в тину, чтобы его не оторвали удара от злой тени!

Яи. Напеку маисовых лепешек зеркальными руками, слезами слез, и накормлю тех, кто, как я, помогает лжи, игре зеркал.

Черепахи. Я – мать, я – и отец, у меня увели ребенка! Меня увели из дому, из моей земли! Оторвали от собственной крови! Оторвали от корня, ибо я преклоняю слух к обману! Я опьянела, чтоб сосчитать ножки золотой сроконожки, и вот – я плачу, не счесть моих слез!

Бородатая черепаха. Слух мой окроплен пеной наслажденья, как окроплен зноем песок. Пеной с улитками-ушами. Где мой слух – там его лоно с черным, обрубленным концом, а где его лоно -твоя темно-золотистая грудь, а где твоя грудь – твое сердце, а где твое сердце – мой сын. Мой сын сказал тебе: я заполз червем в твое лоно, из-за меня раздастся твой стан, и груди повиснут, как плоды, из-за меня ты будешь смеяться во сне, плакать наяву, витать в небе, жить легко и нуждаться во мне одном!

Гуакамайо. Ты выбьешься из сил! Опусти руки, подыши на ладони…

Яи. Мне легко, когда я смотрюсь…

Гуакамайо. Да, ты как будто убегаешь.

Яи. Хоть один раз ты сказал правду, мокрый попугай!

Гуакамайо. Я тебе не попугай!

Яи. Я хотела сравнить тебя с деревом, зеленым и свежим, как праздник!

Гуакамайо. Тут у нас все праздник да праздник, а ночь – не длиннее ночи!

Яи. Да, я смотрюсь в ладони и как будто убегаю. Я ухожу в них от себя, убегаю от себя, от настоящей, от моих чувств, от моих дум, от моих дел, и множусь, дроблюсь на других, похожих, которые мой облик, но не я сама. Их много! Их так много! (Глядится в зеркала ладоней.) Одна – улыбается! Одна – - танцует! Эта сейчас заплачет! Эта думает, а эта равнодушна, словно все ей нипочем!

Гуакамайо. Смотри, с ума не сойди! Эти зеркала станут лучше, если ты замутишь их рассветным туманом дыханья!

Ралабаль (его не видно). Я, Ралабаль, повелитель ветра, несусь к берегу, не задевая туч, сгрудившихся утром над озерами! Я, Ралабаль, я-а-а-а, я-ааааа! Земля с ума сойдет, если не замутит ладоней туманом дыханья.

Яи. Кто же я сама – гримаса смеха, гримаса плача, гримаса печали? Я – это мои гримасы! Гримасы в зеркалах ладоней! Гримасы той, что жила в радости, пока не научилась гримасам обмана и заблужденья! Твоя многоцветная нить пронзила мне уши, вползла в меня, как слизь, из которой родятся мотыльки.

Гуакамайо. Ночь – не длиннее ночи. Прикрой зеркала ладоней шкурой дыханья и узнай, пока не поздно, путь к спасенью. Если же ты не хочешь слушать, предаешься безумству…

Яи. Говори со мной, как с призраком, ведь я – наважденье, тень!

Хуваравиш (его не видно). Я, Хуваравиш, повелитель бессонных песен, ступаю легко, чтоб не тронуть туч, сгрудившихся над слезами в доме камня. Люди сойдут с ума, если не прикроют зеркал плача дымом жаровен!

Яи (к Гуакамайо). Говори со мной на своем наречье, слезы людских племен сверкают в моих ладонях!

Гуакамайо. Земля зеркал, подуй на свои озера, чтобы они оделись туманом.

Яи. Я дую, словно лижу их… (Дует на руки, они деревенеют.) Помогло! Я подула, и случилось чудо! Злые зеркала исчезли! Облачко стало тканью, тонкой, как луковичная шкурка.

Гуакамайо. Тончайшая пленка обмана вылетела из женских уст!

Яи. А ты все ж добрый…

А происходит все это в стране спящих пейзажей. Ее цвет чарует и ослепляет. Зеленый край. Страна зеленых деревьев. Зеленые долины, холмы, леса, вулканы, озера, зеленые под синим небом без единого пятнышка. Птицы, фрукты, цветы. – буйство красок на фоне сине-зеленого сонмища. Светоизвержение. как светопреставление. Слияние вод с небесами, неба с землею. Слияния. Переходы и переливы. До бесконечности, золотимой солнцем. Но разорвем, разорвем это полотнище огненно-ярких красок и попробуем на ощупь почувствовать нежность мягкого камня, который режут для сотворения башен и городов, богов и чудовищ; почувствовать твердость обсидиана, который сплавлен из самых черных ночей и зеленее самой зеленой яшмы. Потом прикоснемся к плодам. Пальцы корабликами скользят по округлости помарросы1 с сумасшедшим запахом, льющей мед. Преображается пейзаж, преображается свет, преображается мир камня от соседства тропических фруктов, обращающих реальное, видимое, осязаемое в сплошной аромат и вкус. И. – новые дивные ощущения. Трудно их передать. Они слишком интимны, расплывчаты. Вода. – это зеркало. Или, разрушив древние мифы, кто-то поет их, как песнь. Разрушил, едва коснувшись. Месть мифов. Песнь в мире образов, не поддающихся никакому сравнению. Они уподоблены только самим себе. Гватемала подобна только самой себе. Непостижимая стертость границ между жизнью и смертью. Молчание вечных загадок. Не надо читать иероглифы. Следует читать звезды. Синий ураган еще не вернулся из глубины столетий. Он возвратится, тогда мы познаем века и стили, послания и мифы. А пока упивайтесь, давайте упьемся этой красочной Гватемалой, зеленой вселенной зелени, раненной первым камнем, упавшим со звезд.