Мы, повинуясь стадному чувству, тоже проводили спесь взглядами – она так-таки не упала, продолжала лететь и скрываться из поля зрения. Мы двинулись вслед за ней: не потому, что захотели заполучить, просто шли в ту же сторону. Так нас вёл Гид, обещавший показать что-то полезное и познавательное, что служит наполнителем, составной частью, некоторых СЖ…

– Не извлекли ли его из вашего? – многозначительно поднимал он брови. – Надо бы посмотреть…

По пути мы встретили человека, организовавшего доходное дело: он молол чушь на электрической мельнице и продавал по двадцать полуятиков за стакан. Брали охотно.

Паренёк, помогавший купцу перетаскивать товар, торговался об оплате:

– Я дам тебе совет… – назидательно говорил купец.

– Хороший? – с надеждой спрашивал паренёк.

– Смотря как воспользуешься. Нет ничего абсолютно плохого или хорошего. Держи карман шире, – и он подал парню что-то, тщательно заввёрнутое, в два или три слоя плотной жёлтой бумаги. Тот поспешно спрятал пакет в карман, не рассматривая. Никто рассматривает советы сквозь бумагу. Сквозь пальцы – бывает.

В торговых рядах наметились изменения: увеличилось количество красок, они стали ярче, выразителеней – красней, зеленей, синей. Не детский ли отдел? Я спросил Гида.

Вместо ответа он подвёл нас к продавцу, по восточной привычке изготовляющему товар в присутствии покупателя и спросил:

– Что ты делаешь?

– Глупости.

Глупости пищали и улыбались – точь-в-точь детские игрушки! Но некоторые были с зубами. И не первой свежести.

Рекламные лозунги-вывески здесь выглядели ярче, чётче, бросче, звонче, резче, да и были покруче написаны: угол и уровень надписей падали стремительно.

Мы читали на выбор: «Красному и дурак рад», «Болтайте до посинения», «Молодо-зелено», – но не успели прочитать всего: Гид повлёк нас мимо сего далеко не детского ряда. Мимовав его, мы вступили в продуктовое царсвто – царство театральных, мишуровидных овощей и фркутов, глядя на которые хотелось фыркнуть. Или здесь продуктовое царство для братьев и даватьев наших меньших? Во всяком случае, так казалось.

На одном прилавке в фотографической кювете дрожало розовое желе раздражения – словно пюре из тёртого мотыля.

– Скажите, оно простое раздражение, или раздражение чего-то? – Том хотел выяснить до конца, чтобы не оставлять разногласий или разночтений.

– Просто… Ну, то есть, я понял… – сказал продавец, – нет, это не «раздражение кожных покровов в результате длительного воздействия высоких температур или посторонних предметов». Это раздражение человека, или его нервов, вследствие воздействия нематериальных факторов. То раздражение, которое надо на ком-то сорвать.

– И кто же выступает в качестве партнёра в таком бизнесе?

– Обычно самый ближайший человек – тот, кто находится ближе всего.

– Интересно получается, – заметил Том, – один бесится, а на другом вырастает его раздражение и он его с него срывает.

– Не с него, а на нём!

– Срывает?

– Да.

– Срывает на нём?

– Да.

– Ну и я говорю то же самое: срывает растущее на нём раздражение.

– Но вы говорили: срывает с него?

– А с кого же?

– Ни с кого.

– Как же так? Я представляю дело таким образом: на ком-то вырастает раздражение, другой подходит к нему и на нём срывает. То есть с него. Как яблоки, растущие на ветке, срывает с ветки. Я правильно говорю?

– Ну-у… не совсем так, раздражение-то остаётся.

– На ком?

– На том, на котором сорвали.

– Может быть, не всё сорвали?

– Может быть…

– Надо срывать полностью, а ещё лучше – скосить, так производительней. Вообще всё – под корень, с корнями, с лица земли!..

– Но человек же не земля!

– Человек – это целый мир!

– Да, но…

– Тогда хотя бы просто с лица.

– Нет, я чего-то не понимаю, – торговец отошёл от прилавка по уши в недоумении. Даже шевелить ушами он не мог: вязли.

Очередной встреченный нами офеня выглядел очень мило и улыбчиво. Мягко подошёл, мягко и вкрадчиво спросил:

– Вам нужны неприятности?

Голос был словно в мягких тапочках.

– Вы что? – возмутился Том. – Кому они нужны?

– Не скажите, не скажите, – зашепотал торговец, – есть люди, которые их обожают…

– Мазохисты! – заочно обругал таких Том и, повернувшись ко мне, добавил: – Я понимаю людей, которые доставляют неприятности другим, но чтобы самому…

– Как вы думаете, – спросил я торговца, – люди, доставляющие другим неприятности, несут какую-нибудь ответственность, или выполняют чисто транспортные функции?

Торговец принялся отыскивать ответ, роясь по-пчелиному в карманах, и негромко гудя:

– Ж-ж-ж… Видите ли… Доставлять неприятности, особенно издалека, достаточно трудно и поэтому доставатели ничем другим не занимаются. Ответственность несут другие… нельзя объединять разный товар, пусть и сопутствующий. А чтобы выполнять ещё и функции? Нет, о подобном я ничего не слышал…

– Спасибо и на том, всё ясно, – мы с Томом развернулись и продолжили свой путь. Гид куда-то исчез, предупредив, чтобы мы шли, не сворачивая, а он скоро вернётся.

Мы и без него не скучали и сами могли найти, на что посмотреть. Кстати, заметили былую спесь, которая сидела на проводах. Может быть, та же самая. Мальчишки пытались сбить её камнями и палками. Провода искрили, спеси было хоть бы что, она сидела невозмутимо.

Дальше нам встретился настоящий живой уголок: в клетке кто-то верещал и тряс густую сетку.

– Кто это? – спросили мы.

– Антимонии развожу, – ответил хозяин.

– Ну, и? Потом что? – спросили мы заинтересованно.

– Шкурки сдираю. Ценный пушной зверь.

– А шкурки куда?

– Как обычно: воротники, шапки…

– А расцветка какая?

– Различная. Больше передивающихся, дивно-радужных. Вот, – он вынул одну и положил на показ – овальный медный полированный лист, слегка поцарапанный в некоторых местах: возможно, при вытирании сухой тряпкой, на которую по недосмотру попали песчинки. Или же исцарапанный острыми когтями антимоний.

Шкурка на отсвет сияла всеми цветами радуги, и многими другими, пока неизвестными. Я бы сказал, сияла цветами другой радуги. Какой? Может, лунной, а может – звёздной. Мало ли звёзд на небе? И от каждой исходит своя радуга, особенно если спектр излучения звезды отличается от солнечного. И если как следует присмотреться…

– А вы не пробовали разводить их водой? – спросил Том.

– Цвет утрачивается.

– Укорачивается?

Продавец не успел ответить: мимо него в поводу провели доводы – дородных першеронов, весьма похожих на того, какой чуть не налетел на меня. Их бока густо покрывали оводы. И тогда я понял, почему они так называются: доводы – место для оводов. Идти першероны не хотели, упирались, натягивали повода и то и дело шарахались назад. Эти доводы не всех устроили. Меня, помнится, першерон тоже не успокоил.

Оводы натолкнули меня на другую мысль: до чего же сильно меняет смысл слова одна-единственная буква! Скажем, при слове «овод» возникает вполне определённый облик насекомого, а добавляем «и» и получается «овоид» – и это уже совершенно иное слово, «яйцо», по-научному. Но ведь и овод появляется из яйца! Разве это не символизирует глубокую связь слова и понятия? Но, потеряв «и», произойдя от овоида, овод приобрёл крылья… То есть, потеряв что-то, можно и приобрести.

А потом я подумал, что подобные размышления – ерунда, потому что основываются на неверных посылках: яйцо по-латыни «ово», «ovo», отсюда-то и произошёл «овоид». Так что овод ничего не теряет, наоворот, с добавлением «д» приобретает крылья. Правда, как можно летать на этом самом «д» – ума не приложу. Значит, надо приложить что-то иное.

Пока я размышлял, подоспел Гид, розовенький, словно спелое яблочко, или же пирожок, поспевший в печи.

– Пойдёмте, посмотрим достопримечательности. Может появиться что-нибудь из того, что нам нужно, – он прищурил глаз.

– СЖ? – догадался Том и поспешил за ним. Я – следом за Томом.